Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

История про то, что два раза не вставать

НА ВОДЕ


– Зря мы всё-таки не пошли через мост. Если бы мы переправились с острова по мосту в штат Иллинойс, то дело уже было бы сделано.
– На мосту наверняка засада, – ответил Карлсон Малышу.
Малыш – так звали мальчика – только пожал плечами. Гекльберри Швед ввязался в это дело случайно. Со своим братом Боссе он красил забор, и тут на дороге появился странный толстяк. Смекнув, в чём дело, толстяк нашёл за углом поливальную машину и залил в неё краску. Забор был выкрашен мгновенно.
Но братья испугались – слишком умён был незнакомец. Наверняка это был один из сорока четырёх дюжин тех людей, которых похитили инопланетяне и, улучшив человеческую породу, отпустили обратно. Каждый из возвращённых имел новое таинственное свойство. Кому-то инопланетяне вживили вместо рук грабли, кто-то стал чайником, а у этого из спины торчал пропеллер.
Потом он сидел в столовой и одну за другой осушал банки с вареньем из кумквата – это тоже не могло не насторожить. Однако, съев всё, что было в доме, странный человек наконец сообщил, что его зовут Карлсон и что у него нет ни минуты свободного времени.
Оказывается, за пришельцем гнались. Чтобы спасти Карлсона, Гекльберри Швед повёл его к реке, и они сели на плот, чтобы уйти от погони.
Но сам Малыш не успел спрыгнуть с брёвен, и плот стремительно понёс их обоих по великой реке Мисиписи. Если бы они сразу перебрались в другой штат, то закон защитил бы Карлсона, но теперь обратной дороги не было.
Плот нёс их по американской воде мимо Санкт-Петербурга, Москвы, Харькова, Жмеринки и Бобруйска – так назывались здесь города.
– Таких, как мы, никто не любит, – сказал Карлсон, поудобнее устраиваясь на плоту. – Отчего эта несправедливость? Почему меня хотят поймать и отдать государству, будто оно – мой владелец? Почему, наконец, меня всё время продают – и за унизительную сумму в пять эре? Будто я какой-то найденный в болоте русский спутник-шпион? Я всего лишь один, один из сорока четырёх дюжин, а меня хотят запереть в какой-то резервации.
Карлсон умел летать и многое видел. Он то и дело рассказывал разные интересные истории – например, про мальчика Тома Сайфера, про то, как Том однажды влюбился в дочь судьи Бекки Шарп и решил жить с ней в хижине своего дядюшки. Чтобы избежать гнева отца, они убежали туда ночью и случайно провалились в старые каменоломни. Парочка заблудилась в пустых и гулких проходах и долго наблюдала причудливые тени на стенах. Тому казалось, что эти тени на стенах пещер что-то означают, что они реальны – но на поверку всё оказывалось только видениями. В результате, когда кончились припасы, ему пришлось проглотить свою любовь в прямом и переносном смысле.
Кроме причудливых историй о том, как Карлсон избирался в Сенат, как он торговал башмаками и титулами в стране вечнозелёной капусты и других легенд, Карлсон знал много забавных игр: на третий день путешествия он выбил Малышу зуб и научил его чудесным образом сплёвывать через получившуюся дырку.
Среди историй Карлсона была и история про Категорический Презерватив. Мальчик не очень понимал, что это такое, но знал, что этот предмет был дыряв, как звёздное небо, и оттого способствовал нравственному закону. Нравственному закону, впрочем, способствовало всё – даже то, как устроен язык (Карлсон показал).
– Вот смотри, – говорил Карлсон, когда их плот медленно двигался под чашей звёздного неба. – Категорический Презерватив – это охранительный символ. Он состоит из трёх частей и трёх составных источников: родной веры – как культурного стока цивилизационного проекта; родного быта и календарных традиций – как почвы, и родного языка как орудия и средства сохранения-охранения, а также как орудия и средства развития проекта в исторической парадигме.
– Парадигме… – с восторгом выдохнул Гекльберри Швед и чуть не упал с плота в воду.
– Осторожнее, – предостерёг его Карлсон, – соприкосновение с Категорическим Презервативом опасно для неокрепших душ. Мой товарищ, странствующий философ Пеперкорн, даже заболел, услышав фразу «осесть на земле», и потом долго лечился от туберкулёза.
Однажды они встретили Валета Треф и Короля Червей – двух странствующих философов. Философы устраивали представления в городах, и благодарные жители приносили им пиво и акрид. Однако судья Шарп опознал в них банду конокрадов, и разочарованные зрители хотели вывалять их в чернилах и стальных писчих перьях. Валет Треф и Король Червей бежали и теперь скрывались – точно так же, как Карлсон.
Они оказались людьми образованными, и Малыш даже погрузился в сон от обилия умных слов, слушая, как они беседуют с Карлсоном.
Из того, что он успел понять, было ясно, что и они, и он сам заброшены на плот, как на корабль. Мужество и достоинство заброшенных в том, чтобы спокойно принять это обстоятельство, потому что курс корабля уже невозможно изменить. Карлсон, впрочем, говорил, что можно просто прыгнуть в воду. Но все уже знали, что Карлсон не умеет плавать.
Поутру Малыш проснулся на плоту один. Вокруг он увидел следы борьбы и долго их разглядывал – по следам было видно, что Карлсон сопротивлялся, но их попутчики связали его и покинули плот вместе с пленником.
Малыш причалил к берегу неподалёку от городка Санкт-Новосибирск и отправился на поиски Карлсона. Странствующие философы не успели уйти далеко, и Малыш вскоре нагнал их. Прячась за придорожными кустами, Гекльберри Швед следовал за ними, вслушиваясь в философские споры жертвы и похитителей.
Было понятно, что философы решили выдать Карлсона властям штата, чтобы выручить за него денег. Карлсон предлагал им даже пять эре, голос был жалок, он ведь давно скитался, жил на вокзалах, его дом сгорел, а документы украли – но философы были непреклонны.
Они притомились и, прислонив Карлсона к дереву, упали в траву.
– Давайте я тогда расскажу вам историю про трёх философов, – сказал наконец Карлсон. – Вот послушайте: по пустыне брели три странствующих философа, и двое из них невзлюбили третьего. Один из этих двоих отравил воду во фляге несчастного. Но, не зная этого, другой решил, что врага убьёт жажда, и для этого проделал шилом дырку в отравленной фляге. Так и вышло – путник скончался от жажды. Но вот вопрос – кто виноват в его смерти?
– Конечно тот, кто сделал дырку! – воскликнул Валет Треф.
– А вот и нет, если мы исключим философа с шилом, то путник всё равно был бы мёртв, – воскликнул Король Червей.
– Это не бинарная логика! – закричал Валет Треф и треснул своего товарища в ухо.
– Да вы же просто колода карт, – страдальчески простонал Карлсон и закатил глаза.
Философы устроили драку – Валет Треф сперва побил Короля Червей, но тот быстро опомнился и ответил тем же. В этот момент Гекльберри Швед подполз к Карлсону и развязал верёвки.
– Кстати, – спросил Малыш Швед, – а раз ты такой умный, ты не можешь мне объяснить, должен ли я выполнить свой общественный долг и выдать тебя? Или я должен следовать сложившимся между нами отношениям и не выдавать тебя? Где правда, брат?
– Правда или истина? – быстро спросил Карлсон.
– И то, и другое. Должен ли я сделать это в интересах истины или в интересах правды?
– С точки зрения истины ты, конечно, должен меня выдать.
– А с точки зрения правды?
– А с точки зрения правды – тоже. Но я бы попросил тебя этого не делать. Ведь вся эта философия – фуфло, а между прочим, и у тебя, и у меня есть бабушка. Смог бы ты огорчить мою бабушку до смерти? Смог бы, если б отдал меня федералам. А я бы твою не смог.
– У тебя точно есть бабушка?
– Это совершенно не важно, ведь всё равно ты не можешь это проверить. Есть ли у меня бабушка, нет ли – ты должен либо принять её существование на веру, либо отвергнуть.
– Охренеть! Теперь я понимаю, что значит «быть заброшенным».
Бродячие философы меж тем продолжали тузить друг друга, хотя уже изрядно вымотались.
– Ты знаешь, милый Карлсон, давай мы просто поплывём дальше. Забросимся обратно на плот, а всем, кто будет про тебя спрашивать, я скажу, что ты – мой отец, а так выглядишь оттого, что у тебя горб и проказа. Будем плыть вечно, как Сизиф.
– Сизиф катил камень, – возразил Карлсон, поднимаясь.
– Да всё равно, хоть бы и «Камю» пил. Будем плыть и питаться левиафанами. Пока плот плывёт, всё будет хорошо. Мисиписи – великая река, и с неё выдачи нет.




И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

Размышлял о природе смешного.
То есть не о самой природе, а  о каких-то её странных проявлениях. О бон мо, которые вдруг распространяются и захватывают большие массы людей.
Вот довольно много моих знакомых, людей неглупых и начитанных, вдруг стали пересказывать историю про философа Пятигорского.
Самого чудаковатого  философа я бы хотел вынести за скобки повествования - я как-то особой привлекательности в его текстах не обнаружил, некоторую чудаковатость в его выступлениях оценил, но и всё. Однако ж, если люди его любят, не стоит стоять на пути у высоких чувств.
Дело в том, что Пятигорский как-то выступая с очередной лекцией на родине, заговорил в такой несколько торопливой манере о смысле русской жизни. И говорил он о том, что главная особенность России — не воровство, не мздоимство, не дураки, не злоба...
И тут, когда он    уже стал совсем не слышен публике, взорвался и завопил:
- Главная особенность России  - Это хуйня! Это всякая хуйня!

Чтобы два раза не вставать, я скажу, что  ничего остроумного тут не наблюдаю. Собственно, это реприза мне представляется зеркалом современно стендап-камеди. Многие современные комики вдруг обнаружили, что если с эстрады произнести, произнести громко и отчётливо слово "жопа", то в зале смеются. Это неожиданное открытие перевернуло весь жанр постсоветской эстрады. Эти комики могут оказаться вполне милыми людьми, но меня интересует именно анатомия смешного.
Что кажется смешным в неожиданно произнесённом слове "хуйня"? Его неожиданность? Или то, что возвышенный интеллигент ожидает возвышенного, а чудаковатый философ оказывается нечужд непечатной лексики?
Ну да,  неожиданная громкая хуйня может заставить встрепенуться, но в чём тут фишка.
Что заставляет людей, читающих латинских поэтов в оригинале и понимающих толк в модной одежде, с восторгом пересказывать эту историю про философа - мне не очень понятно. 
Я оказался в тупике.
Но вот это-то и интересно. Я бы даже, вовсе отвлекаясь от философа, предположил, что мы имеем дело с неустойчивой массой, которую образуют и люди рассудительные, и люди заполошные. И вот срабатывает какой-то закон, вследствие которого эта масса совершает одинаковые движения восторга.
В школе часто показывают опыт с переохлаждённой водой, которую встяхнёшть - и бутылка тут же монолитно леденеет.
У меня есть впечатление, что масса людей сама не может принять решения, "смешно или нет", но если видит, что двум-трём референам фраза кажется удачной, они тут же присоединяются к общему хору.
Про материи верхнии и нижние нам довольно много чего объяснил Бахтин, и с ним я спорить не буду.
Дело не в любви людей к парадоксу, а в том, что очень странная история становится светским бон мо. То есть, налицо даже не парадокс, а именно что странные слова - крикнул что-то человек неразборчиво, выпалил петушье слово, да и убежал за кулисы.
И возникает у меня крамольная мысль о том, что я стал свидетелем назначения чего-то смешным.
Причём именно людьми высоких вкусов - при этом назначения невольного, интуитивного.
Оттого пошёл спать, чтобы не перетрудиться.


Извините, если кого обидел

История про гранёный стакан

Дело в том, что меня издавна бесит вопрос, который задают друг другу в застолье.
Есть такой час в любом питье, особенно у людей не слишком хорого знакомых друг с другом, когда кто-то, закатив глаза, спрашивает:
- А знаете ли вы, сколько граней у гранёного стакана?
Так вот, надо говорить, что этого не знает никто. Это науке неизвестно - потому что стаканов было множество.
Был, по слухам, стакан Ефима Смолина, который Пётр Алексевич хватил оземь. Был так называемый "мухинский" стакан образца 1943 года - этот год был урожаен на стандарты, например, на патрон 7,62. Стакан, правда, был разработан куда раньше - до войны был проект посудомоечной машины для общепит - там гранёный стакан входил в специальные гнёзда.
Про авторство Мухиной, кстати, никаких документальных свидетельств нет - только стройный хор родственников и коллег. Про авторство инженера Славянова - тоже.
Но дело, кстати, не в гранях, а в варке при температуре 1500 С, двойном общике, и как утверждали - добавках свинца.
Надо сказать, я видел множество гранёных стаканов - малогранные архаичные, следующее поколение - гранёные стаканы с ободком сверху, затем гранёные стаканы с неполным гранением - до середины, со сложно профилированными гранями.
Я вслед за старшими товарищами, считаю стандартом двестиграммовый десятигранник с ободком, хотя, как дотошный грибник, в разных местах обнаруживал россыпи двенадцати- , шестнадцати- и семнадцатигранников.

Но я всё же расскажу, как с помощью стакана Владимир Ильич Ленин объяснял смысл жизни.
Collapse )

История про худых и толстых (IV)

Вообще говоря, связь поведения литературных героев с их внешним видом обсуждается давно. Чаще всего цитируется Кречмер.[1] Толстый и тонкий (именно «тонкий», а не худой) - стали не просто персонажами, а мифологическими образами.

Однако обратимся к другому, известного всем и можно сказать, одиозному героя - Винни Пуха – он навсегда замаран Рудневым.

«Пух представляет собой выразительный пример циклоида-сангвиника, реалистического синтонного характера, находящегося в гармонии с окружающей действительностью: смеющегося, когда смешно, и грустного, когда грустно. Циклоиду чужды отвлечённые понятия. Он любит жизнь в её простых проявлениях - еду, вино, женщин, веселье, он добродушен, но может быть недалёк. Его телосложение, как правило, пикническое - он приземистый, полный, с толстой шеей.

Все это очень точно соответствует облику Пуха - страсть к еде, добродушие и великодушие, полная гармония с окружающим и даже полноватая комплекция. Интересно, что знаменитые циклоиды - герои мировой литературы в чём-то фундаментально похожи на Пуха: Санчо Панса, Фальстаф, Ламме Гудзак, мистер Пиквик».[2]

Это и многое другое о толстых и тонких говорится в известной книге о философии обыденного языка.

Соотнеся Андрея Бабичева с Винни Пухом, самое время задуматься, с какими из героев Алана Милна можно соотнести брата Андрея Бабичева Ивана и главного завистника Кавалерова. Основными кандидатами являются, разумеется, Поросёнок, Кролик и ослик Иа-Иа.

Итак, в литературе всегда толщина связывается с характером персонажа. Толстяк всегда здоров и удачлив. Он, однако, не может быть до конца идеальным героем. Внутри у него всегда сомнение, часто рождённое его успехом.



[1] Кречмер Э. Строение тела и характер. - М.; Л., 1928

[2] Винни Пух и философия обыденного языка М.,1994 С.28

</o:p>


Извините, если кого обидел

История про философа Липавского.

Никто никогда не жил для себя, ни для других, а все жили для трепета.
Леонид Липавский


Леонид Липавский, человек, близкий многим «неглавным» поэтам и писателям двадцатых и тридцатых годов, философ и поэт (правда, последнее относится только к его юности) всегда остаётся за кадром, когда говорят об обэриутах. Собственно, обэриуты – только самое знаменитое имя. Среди прочих, текучих как вода, меняющихся членами-молекулами, смешивающихся между собой и распадающихся литературных объединений двадцатых годов были ещё «чинари». Яков Друскин вспоминал, что «Липавский был не только поэтом, но и теоретиком группы, руководителем и главой-арбитром их вкуса. С его именем считались также и те, кто встречался с ним позже, когда он в 1923 году перестал писать стихи. У него была редкая способность, привлекавшая к нему многих,- умение слушать. «Уметь слушать» не равносильно умению молчать. «Уметь слушать» - это значит: иметь широкий кругозор, сразу же понимать, что говорит собеседник, причем иногда лучше и глубже, чем он сам. Любил он немногих - и его любили немногие. Мнением его интересовались, с ним считались, но в то же время его боялись. Он сразу находил ошибки и недостатки в том, что ему говорили и что давали читать. Он мог и прямо сказать, что плохое – плохо».
Липавский оказался блестящим и печальным примером человека того поколения, которое перевалив через красный террор, пережило короткую передышку двадцатых, и если уцелело в конце тридцатых, то для того, чтобы погибнуть спустя несколько лет - в дивизиях Народного ополчения, в страшных боях сорок первого года на всех фронтах - оставив после себя тонкий скрипичный звук ненаписанной музыки и шорох ненаписанных книг. Collapse )

История про агностицизм (продолжение)

Но чаще всего люди сомневаются в исторических вещах – ну, там убили шесть миллионов евреев во время последней большой войны, или меньше. Очень многие люди приходят с радостными лицами и говорят, что меньше. Я им сразу верю – что ж, разве хорошо, когда шесть миллионов-то? Мне оттого что больше – радости никакой нету. Мне было бы очень приятно, если, скажем четыре. Или два. А ещё лучше – совсем никого. Но мир, увы, так устроен, что – совсем никого нельзя.
Потом, правда приходят другие люди, что говорят – определённо шесть, а может и больше. Все они шелестят какими-то бумажками, произносят непонятные цифирьки – и я им всем верю, потому что они все жутко нервные. За ними приходят ещё какие-то люди и начинают хвастаться уже другими своими погибшими, мериться – у кого больше, и если у них, то радоваться.
За ними, топоча ботинками, идут специалисты по торсионным полям. Знаете ли вы, что такое торсионные поля? Не знаете? Никто не знает. Поэтому всё-таки надо вернутся к наукам историческим, которые издевательски зовутся гуманитарными.
Есть довольно небольшое количество тем, по поводу которых у каждого есть своё эмоциональное мнение. Выйдешь в людно место, предположим, и скажешь: «А всё-таки, Ленин болел сифилисом». Или там – «А Маяковского – убили!» - и уже бегут к тебе со всех концов этого людного места – кто согласиться, кто разубедить, а кто просто дать по морде. И каждый норовит мне дать ссылку – гляди, дескать, академик Клопшток сказал. А другой человек кричит, что фуфел этот ваш Клопшток, а вот Гримельсгаузен-то, он всю правду сказал.
Проверить ничего при этом невозможно – как на бракоразводном процессе. То ли он шубу купил, то ли ему шубу купили. Убили Маяковского – однозначно. И Блока убили. Отравили воздухом.
Я верю.
Причём все эти убеждения интересны именно тем, что они непроверяемы. Потому что врачи запуганы, а потом расстреляны. Оттого про ленинский почин с сифилисом нам ничего не известно. Тут кто-то кричит – позвольте! Академик Клопшток глядел ленинский мозги и говорит: сифилис! Однозначно! Но оппоненты не унимаются и говорят, что Клопшток был куплен русофобами… Собственно, он и сам русофоб. Немчура. Упырь. Наиболее дотошные тащат блюдце, устраивают ночное чаепитие в Мытищах со столоверчением, вызывают Ленина.
Ну, вот скажи, дорогой читатель, тебе вот в дверь позвонят среди ночи и спросят, болел ли ты сифилисом – что ты ответишь? То-то же.
Поэтому выходит из этого всего сплошной агностицизм.


Извините, если кого обидел.

История про агностицизм (I)

Я задумался о познаваемости мира. Вернее, наоборот, о его непознаваемости. За эту непознаваемость ответственны несколько десятков учений (за базар познания отвечают несколько меньше). Это я знаю точно – из билетов по философии.
Удивительно другое – как человек реагирует на новость. Вон, говорят, где-то в Средней России два бегемота сбежали, воровали улов у рыбаков, разгромили два ларька и отняли у тётки сумочку.
А я – что? Я – верю. Потому как в Средней России тяжело бегемоту жить. В зоопарке – тюрьма зверей, на воле – не кормят.
Потом, правда, сказали, что никаких бегемотов не было. И этому я верю тоже. Какие, помилуйте, у нас бегемоты? Да и бегемотов вовсе нет никаких, а в московском зоопарке бегемота изображают два дворника, говно от слона приносят, морковку с капустой налево пускают.
Я ничему не удивляюсь, как идеальная скорая помощь, которая всё равно на вызов поедет. В эту скорую помощь позвонят – рога, скажут, выросли. И скорая помощь берёт ножовку, садится в свою раздолбанную таратайку и едет, ножовкой размахивая, на вызов. Если есть рога, можно отпилить. Нет рогов – тоже радость, чего ж хорошего – с рогами по городу таскаться. Я так думаю.
Или вот нищие. Я им однозначно верю – что дом сгорел, документы украли, и они на инвалидной коляске, отстреливаясь, прошли афганские горы и чеченские ущелья. Я, правда, им денег не даю.
И всё оттого, что мир непознаваем. Нечего туда соваться – и если расспросишь эту молдавскую беженку с дохлым тельцем на руках, уличишь её в незнании географии, дат и событий, что – радостно будет? Не радостно совсем. Потеряешь веру в людей, начнёшь пить и потеряешь самообладание.


Извините, если кого обидел.

История про маргиналии.

Эпиграф: - Голова ты садовая! - сердится Герасим. - Пространство есть пространство, как роза есть роза, как говорила Гертруда Стайн.
Е.Попов. «На кол».

Я с некоторым испугом отношось к современной философии. Причин для испуга у меня множество - как у всякого человека, которого жизнь научила вынимать шнурком продавленные пробки из винных бутылок, копать картошку, вертеть козьи ножки и не хвастаться всем эти только перед моими сверстниками.
Я как-то смотрел и даже рецензировал ежегодник Лаборатории постклассических исследований Института философии Российской Академии наук. Он лет десять назад издавался на французские деньги - это было понятно - современная философия, понятиями которой оперируют все - философия французская.
Дело не в том, что имена французких философов звучат как эвфемизмы, а в том, что всё-таки наши суждения о мире могут быть выражены просто. Та книга, о которой я вспоминаю, была полна странными сочетаниями - структуралист соседствовал с деконструктивистом, а Джойс - со Стайн, которая, как вспоминал Хемингуэй, «не желала говорить и о Джойсе. Стоило дважды упомянуть Джойса, и вас уже никогда больше не приглашали в этот дом. Это было так же бестактно, как в разговоре с одним генералом лестно отозваться о другом».
И среди всего этого были ответы на анкету Михаила Ямпольского: «3.(В какую комьюнити включён?) моё самое непосредственное окружение - 12 сколаров Гетти».
Это был особый, птичьий язык, утрата смысла в котором двано свершилась.
Удивление, испытываемое человеком, впервые соприкоснувшимся с современной философией, сравнимо со сложной реакцией научной общественности на одно открытие, совершённое в 1927 году. Тогда Гейзенберг впервые сформулировал принцип неопределённости, из которого следовало, что чем точнее определена одна из входящих в соотношение координат и импульса величин, тем менее определено значение другой. То есть никакой эксперимент не мог их измерить точнее - неопределённость связана со свойствами мира, а не с качеством измерений. Нечто подобное этой стадии развития теоретической физики пришло и в философию. На пути движения от классической логики она утратила лапидарность и внятность. И (быть может) приобрёла что-то другое, может возвращается XVIII век, когда сочинение од естественно соединялось с работами по дифференциальному счислению. Это была литературная философия - что-то из этих составляющих позволяло писать темно, а что-то - вяло.
Тоска и сейчас лётся в мой стакан - голос мой не громок и место мой невысоко, но я хочу ясности.
Впрочем, тогда, помнится, из книги вывалился листок со списком опечаток - вещь невиданная в современной полиграфии, где «корректор» стало синонимом «симулякра».
Вестник из иного времени, ледериновых переплётов, малиновых томов, полных собраний ответственных издательств: «В случае обнаружения опечаток, брака... указанном томе... будет заменен...1-я Образцовая типография им. Жданова»... Итак, на листке значилось: «... на этой же странице отсутствует последняя строка: «Деррида актуален для моего доклада. Как оказалось (но»».
Это был практический сюжет - тёмный и страшный сюжет современной философии.

Извините, если кого обидел.

История про Философа Фёдорова.

Когда рушится всё, говорил Хайдеггер, наступает великий час философии.
Этот час наступает в России с завидным постоянством.
На изломе веков появляются мудрецы с идеями не просто поражающими, а часто невозможными для осознания. Создаются проекты, почти неосуществимые, а может и действительно неосуществимые, татлинским махолётом сохранённые в музеях.
А потом возникают, почти из небытия, казалось давно забытые имена.
Был такой человек - Николай Фёдорович Фёдоров. Библиотекарь и философ. Collapse )