Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

История про то, что два раза не вставать


За время карантина я довольно долго изучал содержимое тик-тока, и в какой-то момент понял, что именно меня в нем расстраивает. Это, кстати, именно расстройство, а не раздражение.
Те высказывания, к которым я привык, неважно, в письменной форме или в видеоформате, всегда имели вид суждения. А если эта история, то она построена на понятной мне драматургии. Нет, конечно, подавляющее большинство шуток не смешны, драматургия провальна, но это уже дело автора.
В TikTok же большинство роликов сюжета не имеют. Это своего рода отдельные кванты сюжета. В старом мире было уважение к завязке, действию и развязке, а в драматургии нового времени хватает и одной части. Например, молодой китаец направляет струю воздуха из пылесоса себе в лицо. Щеки полощутся на ветру, и вот видео заканчивается. Молодой человек целует девушку на встречном эскалаторе. Муж портит воздух в постели с женой.
То, что могло бы стать завязкой или развязкой исчерпывает всё содержание.
То есть это снимки состояний. Причём интуитивно автор или прокатчик понимают, что этого мало, и концентрируются на ударах или падениях. А то, что падение всегда хоть какая-то драматургия, сюжет, заметил ещё драматург Шварц в пьесе «Голый король».

Ещё кстати, я посмотрел огромное количество роликов и их подборок не только на TikTok, но и в ютубе и здесь, на фейсбуке.
У всего этого матерьяла очень интересная типология (не удивлюсь, если кто из современных антропологов об этом хорошо написал, но я таких текстов не обнаружил).
Первое место в самодельной видеопродукции (у нас) занимают записи дорожно-транспортных происшествий.
Дальше идут причудливые прыжки и падения, дальше - это ролики с оружием. Первое место там занимает стрельба из автомата Калашникова до того его состояния, когда начинает гореть ствольная накладка. Оружейных роликов действительно очень много.
Наконец, медитативные подборки работы разных, часто никогда мной не виданных механизмов.
Разновидностью этого становятся гордые фильмы народных умельцев. Чаще всего они делают нож из говна и палок. Это какая-то удивительная страсть к колюще-режущему.
Очень часто ты понимаешь, что хотел сделать мастер только в самый последний момент. А иногда он оставляет тебя с носом – и в этом ощутимая победа идеи о том, что цель – ничто, а движение – всё.
Но по большей части это фильм о том, как человек несколько дней делает из того самого говна и тех самых палок предмет, продающийся в магазине по цене бутылки недорогой водки. Или просто портит какие-нибудь хорошие плоскогубцы.

Ну, и наконец, обучающие ролики, типа, как поменять лампочку или как залить масло в двигатель. Отдельный подотряд там - откровения автослесарей. Забегая вперёд, скажу, что практически все самодеятельные дикторы в кадре и за кадром косноязычны, отвратительно строят фразы, экают, мекают, и я вовсе не могу понять, откуда в Clubhouse такой наплыв людей. Люди вообще говорят плохо.
А вот что касается профессионального контента, то меня очень заинтересовал феномен его частной обработки. Например, люди тысячами смотрят подборку драк из фильма, то есть фильм-то, конечно, и так боевик, но народная рука редуцирует его до пятнадцати минут драки.
Особо любимы сцены, где над героем сперва издеваются, а потом он почём зря молотит обидчиков. К этим сценам у маленького человека, часто униженного жизнью, особая страсть.
Ну и, разумеется, скетчи, которые очень хорошо пролезают во все эти форматы. Я даже в TikTok их видел.

Извините, если кого обидел

ДЕНЬ ТЕАТРА



27 марта

(порча)


Анна Михайловна принимала маникюршу по средам – раз в две недели.
Та приходила всегда вовремя, и её ботиночки утверждались в прихожей, точно смотря носками в сторону двери.
Это напоминало Анне Михайловне покойного мужа, что всегда оставлял машину так, чтобы можно было уехать быстро, не разворачиваясь. Эту привычку муж сохранил со времени своей важной государственной службы. Так что ботиночки стояли носами к двери, будто экономя время для следующих визитов. А визитов было много.
На этот раз маникюрша хитро посмотрела снизу вверх на Анну Михайловну (выглядело это несколько комично):
– Знаете, дорогая, я ведь хожу к Маргарите Николавне…
Маргарита Николаевна была подругой хозяйки – почти двадцать лет, с последнего года войны.
Они вместе служили в театре – не на первых ролях и в том возрасте, когда первых ролей уже не будет. Да и театр был неглавный, не второго, а третьего ряда – в него ходили по профсоюзной разнарядке на пьесу про кубинских барбудос. И Маргарита Николаевна вместе с Анной Михайловной пели в массовке песню про остров зари багровой и то, что он, ставший их любовью, слышит чеканный шаг партизан-коммунистов.
С любовью бывало разное, но в личной жизни подруг было мало надежды на семейное.
Анна Михайловна жила в городе, где выросли четыре поколения её предков. Потом войны и революции собрали свою жатву, и у Анны Михайловны остался от этих поколений лишь толстый альбом семейных фотографий.
А вот подруга её приехала из псковской деревни, десять лет перебивалась с кваса на воду, выгрызла себе место в основном составе (не без помощи Анны Михайловны) и была частью партии, что состояла в оппозиции ко всякому режиссёру.
Они даже пару раз ездили вместе в круиз на пароходике – доплыли до Валаама и вернулись обратно.
У них давно была общая маникюрша, что приезжала на дом.
И сейчас эта маникюрша рассказывала страшную тайну, окружая оную тайну словами, как отряд егерей выгоняет на охотников дичь.
Она шевелила губами, и правда, выходило – страшное.
– Я случайно ухватилась за стену, там такой ковёр… Нет, коврик… Помните, такой полированный шёлк, олени, пейзаж будто в Эрмитаже, там…
Анна Михайловна ждала, и раздражение закипало в ней, как чайник на коммунальной кухне.
– И вот там куколка, а вместо лица – ваша фотография. Вся истыкана иголками! Страх какой!
Анна Михайловна перекатила эту новость во рту, надкусила и ледяным тоном произнесла:
– Всё это глупости, не верю я в это.
На кухне и вправду надрывался чайник – трубил, как Архангел в час перед концом.
– Не верите в порчу? – Маникюрша обиделась. – Ну, моё дело – предупредить.
И она начала собирать свои ванночки.
Чайник, модный чайник со свистком, и вправду надрывался – его забыл снять с плиты сосед, неопределённого возраста переводчик. Арнольд… Арнольд… Ну, просто Арнольд – без отчества. «Переводчик времени», как называли его престарелые близнецы, жившие в дальней комнате и помешанные на постоянном ремонте. Впрочем, Анне Михайловне льстило, что переводчик бросает на неё быстрые взгляды, хоть дальше этих взглядов дело не шло.
Куколка. Вот, значит, оно как – она поверила сразу, слишком многое это объясняло в поведении Маргариты Николаевны. Драматург Писемский, как рассказывал их завлит, считал, что актриса получается так – хорошенькую девушку приличного воспитания сводят с негодяем, который тиранит её и бьёт, обирает и выгоняет на мороз в одной рубашке. Из такой – говорил масон и пьяница Писемский – обязательно выйдет драматическая актриса.
Яростное желание сцены было почти материальным – ничего странного в том, что оно у кого-то материализовалось.
Подруга Анны Михайловны прошла именно такой путь, и то, что в конце концов она перешагнёт через свою благодетельницу, сама благодетельница допускала.
Так что Анна Михайловна вовсе не так была равнодушна к доносу.
Она была не удивлена, а оскорблена – только по привычке сохраняла лицо.
Чтобы беречь лицо, нужно было избавиться от эмоций. Эмоции приводят к морщинам – это она уяснила ещё в юности. Спокойствие, которое Анна Михайловна выращивала в себе долгие годы, теперь стремительно улетучивалось, будто воздух из проколотого детского шарика.
Сейчас она оскорблена была даже больше, чем в тот момент, когда после смерти мужа, пасынок разменял квартиру. Шустрый молодой человек выпихнул мачеху в эту коммуналку на Петроградской стороне с двумя престарелыми близнецами в соседях и теперь ещё появившемся недавно Арнольдом-переводчиком. Этот человек неопределённого возраста недавно вселился на место неслышной Эсфири Марковны, переехавшей на Волково.
Душа просила помощи или, хотя бы, сочувствия.
Она спросила об этом деле пожилую женщину Ксению, что смотрела на неё со старой бумажной иконки за шкафом.
Иконка была не видна случайным посетителям, для этого нужно было заглянуть за угол.
Но Ксения только погрозила Анне Михайловне клюкой и ничего не присоветовала.

У Анны Михайловны был знакомый батюшка, только что вернувшийся в город.
После войны ему припомнили работу в Псковской миссии, и у батюшки начались большие неприятности. Но потом всё как-то образовалось, он вернулся из прохладных и ветреных мест и стал служить в маленькой церкви под Петергофом. Теперь он принял Анну Михайловну – но не во храме, а на огороде возле своего домика.
Анна Михайловна призналась в том, что боится и спрашивала, как защититься от порчи.
– Молитва и крест, – хмуро отвечал священник, разглядывая большую тыкву, которой какой-то мелкий грызун объел бок.
– Есть ещё кое-кто из молодых отцов, которых благословили на отчитку для снятия порчи.
Тыква печалила священника, как пьяный на паперти.
– Да забудьте вы это всё, милая. Просто помолитесь за неё.
– За кого? – не поняла Анна Михайловна.
– Да за подругу вашу. Дадите себе волю, только хуже выйдет.
Анна Михайловна всё же взяла адрес отчитчика и отправилась на электрическом поезде обратно.
В ней жили некоторые сомнения – она уважала веру предков. Четыре поколения этих предков ходили в Морской собор, четыре поколения в нём венчались, четыре поколения ставили в ней свечи по воскресеньям.
Где они были отпеты, да и были ли, тут Анна Михайловна затруднилась бы ответить.
Мужчины были убиты – кто на Крымской войне, кто – под Шипкой, один пустил себе пулю в лоб посреди какого-то мокрого леса в Восточной Пруссии, кого-то расстреляли матросы, а кто-то пропал в те времена, о которых неприятно думать даже сейчас, когда страна вернулась к ленинским нормам законности.
С другой стороны был страх перед порчей, которая проходила совсем по другому ведомству.
Она читала, как на далёких островах, среди каких-то невероятных пальм, похожих на сочинские, голые люди тычут иголками в фигурки своих врагов. Кто из них сильнее?
Сказать правду, жизненный путь самого священника не внушал оптимизма, тем более сейчас, когда вновь начали бороться с опиумом религии. Батюшек обложили налогом, и стон их был Анне Михайловне слышен. Космонавты летали, Бога не видали, а когда выяснилось, что завлит театра крестил дочь, то его с шутками и прибаутками уволили после общего собрания.
Чей бог сильнее? – об этом она думала в электричке.
Поезд привёз её на вокзал, и она, вместо того, чтобы сесть на трамвай, отправилась домой пешком.
Не то, чтобы она была суеверна, но в её стране всякому несчастью можно было подобрать примету. Дела в театре в последнее время у неё шли неважно, в воздухе чувствовалось какое-то напряжение.
Особенно теперь, когда она стала жаловаться на здоровье без всякого кокетства, всё это было очень неприятно.
Она почувствовала боль в пояснице и представила, что вот в этот самый момент её неблагодарная подруга тычет иголкой в куколку.
«Убила бы», – подумала Анна Михайловна бессильно.

Несмотря на поздний час, в дверях её встретил сосед, всё тот же переводчик трудной судьбы со стёртым отчеством.
Он всмотрелся в лицо Анны Михайловны, и внезапно она рассказала переводчику всю историю в подробностях.
Арнольд провёл её в свою комнату, заваленную книгами до четырёхметрового потолка.
Суровые люди на портретах делали таинственные знаки, в рамках висели таблицы на пожелтевшей бумаге.
В комнате было накурено и пахло странным – что-то вроде горького запаха листьев, что жгли в парках по осени.
– Незачем вам кормить попов, – весело сказал переводчик. – Человек полетел в космос, вот уже и космонавты свадебку сыграли, слышали? Помилуйте, это абсурд: попы говорят, что никакой другой мистики нет, кроме поповской, а, стало быть, и защищаться не от чего. Или если же она есть, то и защитить попы не могут, потому как обманывали вас раньше. Этим молодым религиям всё время приходилось увязывать себя с природной магией – и природная магия никогда не отвергалась, а просто встраивалась в них. Таинства и обряды – чем вам не перекрашенная магия? Вот у буддистов сильные духи природы просто стали частью веры, нормальными защитниками дхармы. Дхарма – это… Впрочем, не важно.
Если иголки действуют, значит в них сила, не описанная в поповских книгах, и книги нужно вовсе отменить. А если не отменять, то просто забудьте об этом и насыпьте вашей Маргарите толчёного стекла в… Чёрт, вы же не в балете. Ну, насыпьте куда-нибудь.
Четыре поколения предков скорбно вздохнули за спиной Анны Михайловны, а сосед продолжал:
– Вам предлагают поучаствовать в игре «все, кто не с нами, те против нас» – то есть все, кто не мы – еретики, а еретики – пособники дьявола. А пособничество дьяволу – часть веры.
Вокруг стремительно текла короткая ночь.
Город просыпался. Звякнул трамвай, за стеной петушиным криком закричал будильник.
Сосед что-то ещё хотел сказать, но вдруг махнул рукой.
И всё кончилось.
Тягучее бремя выбора отложилось, и комната переводчика выпустила Анну Михайловну, будто клетка птицу.
Она вернулась в свою комнату в некотором смятении.
Не то чтобы слишком много событий для одной недели, но как-то слишком много перемен в привычках.
Одно то, что она перешла на кофейный напиток «Летний» вместо того, чтобы варить себе на кухне кофе, стоило многого.
Банку с этим порошком она принесла из гримёрной, чтобы лишний раз не встречаться с соседом у газовых конфорок.
В театре она делала вид, что ничего не произошло.
Маникюрша, придя в следующий раз, тоже не напоминала о прежнем разговоре.
Она неодобрительно посмотрела на переводчика, встретившегося ей в коридоре.
– Недобрый взгляд у него, – бросила она мимоходом. – Да поди, сектант какой-нибудь.

Анна Михайловна ждала какого-то знака.
Великий город был полон знаков – где-то до сих пор было написано об опасной при артобстреле улице, а на двери её парадной, как и на прочих, эмалевая табличка требовала: «Берегите тепло». Город требовал попробовать крабов и полететь самолётом «Аэрофлота» на курорты Крыма.
Город таил в себе массу знаков – в комнате, которую занимали близнецы, во время войны умирала старуха-оккультистка. Она покрыла все стены и пол загадочными письменами, но они не помешали ей умереть.
Теперь близнецы раз в пять лет делали ремонт, но непонятные буквы всё равно проступали из-под новой краски.
Только для неё знака не было. Она вглядывалась в город в поисках совета, оттягивая визит к священнику.
Но приметы молчали. Разве у лифта появились две стрелки, нарисованные мелом.
Это дети играли в «казаков-разбойников».
Анна Михайловна вспомнила, как отец рассказывал ей о панике в Петрограде, когда ещё до той, первой большой войны, горожане обнаружили у своих дверей загадочные пометки мелом.
Там были горизонтальные чёрточки и точки.
Эти точки и чёрточки пугали обывателей, помнивших не только о Казнях Египетских, но и о кишинёвском погроме.
Потом выяснилось, что разносчики китайских прачечных не знают европейского счёта и помечали квартиры клиентов своими китайскими номерами.
Но Анна Михайловна всё же пыталась увидеть в двух стрелках (одна, потоньше, указывала вниз, другая, пожирнее, вверх) какое-то значение.
Ещё через неделю старики-близнецы что-то намудрили с проводкой у себя в комнате, и по всей квартире погас свет.
Переводчик снова зазвал её к себе.
Там горели свечи, и пахло чем-то коричным и перечным.
Они говорили о прошлом и о войне, которую помнили ещё детьми.
На мгновение ей показалось, что сосед интересуется ею, но нет, это она интересовалась им. Он явно был моложе – лет на десять, да только мысли о его теле вдруг проваливались в какую-то пропасть, не оставляя места для продолжения.
Сосед меж тем продолжал:
– Понятно, как в те времена – против нас были немцы и австрийцы…
Кто-то из мёртвых предков Анны Михайловны был как раз убит австрийцами под Перемышлем.
– …Потом венгры, что гораздо слабее, ещё слабее были румыны, почти персонажи анекдотов, и ещё кто-то. Как в прошлые времена – двунадесять языков. У всех были самолеты и танки, и была некоторая сила, но и у нас она есть. И вот начинается состязание военного умения и нравственного превосходства. Тут все средства хороши – что ж не обратиться к демонам? Вон, Черчилль прямо сказал, что готов спуститься в ад и договориться с его обитателями, если они – против Гитлера.
– Да что же делать, Арнольдушко, – всплеснула руками Анна Михайловна. – Что делать, когда всюду обман и предательство?
– Во-первых, не бояться. Подобное лечи подобным. Во-вторых, сконцентрируйтесь на том, что вы действительно хотите, переступите через остальное. Тут ведь главное представить, как переступить. Представите – так и переступите.
Ей показалось, что переводчик намекает на лёгкий необременительный роман, но он вытащил откуда-то из-под стола старинный кальян.
Скоро в кальяне что-то забулькало, и воздух в комнате наполнился горечью.
Потом Арнольд снял со стены загадочную таблицу в деревянной рамке и положил на журнальный столик между ними.
Таблица была похожа на гигантскую хлебную карточку. На крайнюю клетку лёг странный шарик из дымчатого стекла. Рядом легла книга – вовсе не похожая на старинную, причём даже с её именем, написанным от руки на форзаце.
Потом переводчик передал ей мундштук. Кальян отозвался странными звуками, будто печальным блеяньем.
Она не курила с сороковых годов, твёрдо зная, что табачный дым вредит коже лица.
С непривычки книжные полки поплыли у неё перед глазами.
Она вгляделась в пламя свечи, и ей явилась блаженная Ксения в платке.
Впрочем, Ксения ей не понравилась, и Анна Михайловна погрозила ей стрелой, что оказалась у ней в кулаке. «Космонавты летали…» – с вызовом сказала Анна Михайловна в спину старухе, но та уже не слушала и уходила прочь.
Анна Михайловна почувствовала странную силу. Просто нужно встать на чью-нибудь сторону, и дальше дело пойдёт само собой.
Вдруг Анна Михайловна оказалась за кулисами родного театра. На сцене кто-то бормотал, сбиваясь и мэкая, бесконечный монолог.
«Как бездарно», – успела подумать Анна Михайловна и выглянула.
На краю сцены, перед пустым залом, стояла Маргарита Николаевна в костюме пастушки. К её ногам жался барашек.
Неслышными шагами Анна Михайловна подошла и встала за спиной у подруги. Маргарита Николаевна всплеснула руками, будто отмечая конец речи, и тут бывшая подруга быстрым и коротким движением столкнула её в оркестровую яму.
Барашек оставался рядом и Анна Михайловна, решив его погладить, произнесла: «Бяша...»
– Бяша, бяша, – рыкнул барашек, показывая зубы. Морда его внезапно обрела черты переводчика Арнольда.
Сила росла в ней.
«Никого не нужно оставлять, баран говорящий, он – свидетель», – с внезапной предусмотрительностью подумала Анна Михайловна и подступила к барашку с острой стрелой в руке…
Она очнулась – переводчик спал, откинувшись в кресле.
Шатаясь, Анна Михайловна прошла по тёмному коридору в свою комнату и упала в качающуюся кровать.
Комната плыла и вертелась, альбом с фотографиями, случайно задетый, рухнул вниз, и родственники теперь прятались от неё под шкафом.

Её разбудил стук в дверь.
На пороге стоял милиционер.
Два брата-старика жались к стенам.
Унылый врач командовал санитарами, и шелестело военное слово «приступ».
Из-под простыни торчала нога переводчика в дырявом носке.
Ей объяснили, что это простая формальность, и она поставила подпись в непрочитанной бумаге. Милиционер помялся и ещё спросил, не замечала ли она за соседом чего странного, но она, разумеется, не замечала.
Старики забормотали что-то, а она сказала, что давала соседу книгу. Милиционер помялся, но книгу забрать разрешил – ему явно было скучно.
В театре её ждала ещё одна новость – Маргарита Николаевна попала под машину.
Теперь пострадавшая смотрела, не мигая, в больничный потолок и надежды на то, что раздробленный позвоночник как-то будет исправлен, не было никакой.
Анна Михайловна не преминула придти в больницу с апельсинами и заглянула в эти пустые глаза.
Она вернулась домой и принялась читать книгу.
Схемы и линии в книге казались ей понятными, как путеводные стрелы детской игры. Это была инструкция – не сложнее, чем к чайнику со свистком.
Действительно, нужно было сосредоточиться на своих желаниях. Желания – материальная сила, теперь ей было очевидно. Это куда интереснее, чем жалкие склоки в театре, лучше, чем одинокая жизнь по соседству с близнецами-маразматиками.
Прежняя жизнь выглядела выпитой, как стакан железнодорожного чая.
И, правда, должно было куда-то уехать. Сменять комнату на такую же в Москве вряд ли получится, но вот, рядом, в Красногорске, у неё была родня.
Можно съехаться с ней, события нужно лишь подтолкнуть и эта, как её… дхарма переменится.
Начать всё сызнова – как-нибудь по-другому.
А с морщинами она справится, наверняка про это написано в книге.





И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



В юности я любил это время.
Оно было похоже на день субботы - в субботу в моей школе учились, но вот субботним днём, вернувшись из школы, ты знал, что у тебя целый вечер свободы, а за ним, главное, будет ещё один.
Это как апрель, который предваряет май и летнее тепло, и ты уверен в неизбежности этого тепла в твоей жизни.
Как ни странно, все университетские зачёты я получал разом, и в конце декабря у меня освобождалось три-четыре дня перед Новым годом.
Это было три-четыре дня пустого, как ёлочный шар, времени.
Можно было просто бесцельно смотреть в окно.
Из чёрного мир понемногу становился серым.
Бормотал что-то театр у микрофона.
Вся жизнь оценивается тем, можешь ли ты в тепле, сытый, бесцельно смотреть в окно.
Не надо выходить в позёмку или слякоть.
Счастье, когда ты уверен в том, что можешь это делать завтра, так же, как и сегодня. Это счастье редкое, но оно случается.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

ЧЕЛЫШЕВСКИЕ БАНИ




Сытин пишет: «До 1838-1839 гг. оставался незастроенным участок, на котором теперь гостиница “Метрополь”. В 1838 г. он был приобретен купцом Челышевым, который построил здесь дом, аналогичный трём вышеуказанным.
Во дворе этого дома были помещены знаменитые впоследствии Челышевские бани. Все эти дома уже в 1840-х годах имели в нижних этажах, вместо открытых аркад, окна.
Во второй половине XIX - начале XX века все эти здания, кроме здания Малого театра, были перестроены до неузнаваемости, а здание “Метрополя” построено заново с использованием лишь старых наружных стен. Здание же Малого театра почти не изменилось, были лишь уничтожены аркады и пристроен в 1840 г. архитектором К. А. Тоном второй ризалит в конце здания, возле Петровки» .
Итак, у стены Китай-города в старину были бани купца Челышева. 
Это место поворота Неглиной – отсюда она текла вдоль стены Китай-гороана запад, к Моска-реке (а потом уже по новому руслу напрямую). Напротив – здание Большого театра, сильно перестроенное после большого пожара 1853 года. Действительно, тогда перестроили всё , а дешёвые меблированные комнаты «Челыши» превратились после надстройки в дорогой «Метрополь».  Перестройку вели архитекторы Кекушев и Эриксон  в 1898-1907 годах – по заказу  Петербургского акционерного общества.
Стояли Челышевские бани у Неглинной, но мы уже не раз говорили о том, что вода Неглинной была грязной, мутной,  в этих местах уже прошедшей весь город.
Не товарного вида была эта вода.
Оттого пользовались Челышевские бани мытищенской водой, благо Мытищенский водовод кончался неподалёку – водоразборным фонтаном работы скульптора Витали на месте Лубянской площади.
Правда, Гиляровский ехидно замечает: «В некоторых банях даже воровали городскую воду. Так, в Челышевских банях, к великому удивлению всех, пруд во дворе, всегда полный воды, вдруг высох, и бани остались без воды. Но на другой день вода опять появилась - и всё пошло по-старому.
Секрет исчезновения и появления воды в большую публику не вышел, и начальство о нем не узнало, а кто знал, тот с выгодой для себя молчал.
Дело оказалось простым: на Лубянской площади был бассейн, откуда брали воду водовозы. Вода шла из Мытищинского водопровода, и по мере наполнения бассейна сторож запирал краны. Когда же нужно было наполнять Челышевский пруд, то сторож крана бассейна не запирал, и вода по трубам шла в банный пруд».
Челышевский бани стояли у конечной точки Мытищенского водопровода, водоразборный фонтан которого со скульптурами Витали всяк может видеть и сейчас за памятником Карлу Марксу.
Однако на старых фотографиях видно, что на Челышевских банях висит вывеска «На Москворецкой воде» - отчего это так, мне неведомо.
Мытищинский водопровод, великое конечно, сооружение.
Правда, его величие как-то теряется в журнальных статьях, а ведь это одно из тех сооружений следы которого можно видеть сейчас во время долгой прогулки. Не уединенный дворец или красивый дом, а растянувшееся на десятки километров  (если быть скромнее, на двадцать вёрст).
От него остался восхитительный Ростокинский акведук, единственный сохранившийся из пяти (правда, снабжённый весёлой деревянной крышей). Осталось несколько фонтанов – они разбрелись по городу, как сумасшедшие водоносы с пустыми вёдрами. Никольский, к примеру, перебрался с Лубянки к старому зданию Академии наук на Ленинском проспекте. Петровский как стоял, так стоит на Театральной.
Водопровод несколько раз реконструировался, число фонтанов и отводных нитей увеличивалось – да что там, даже после того, как построили Акуловский гидротехнический узел и канал Волга-Москва, он понемногу работал.
Труба шла через полгорода.
Сытин пишет: «От неё шли ответвления — трубы по Знаменке до фонтана у Пашкова
дома, по Моховой, Арбату, Серебряному переулку, Большой Молчановке, Кречетниковскому переулку и Новинскому бульвару до Кудринской площади.
От Садового же кольца ответвления шли по Тверской до Большого Чернышевского переулка и к Старой Триумфальной площади.
От Никольского фонтана одно ответвление шло по Театральному проезду и Театральной площади к фонтану на ней и далее к Воскресенскому фонтану напротив главных ворот Александровского сада. От
фонтана же на Театральной площади — в Большой театр, в Челышевские бани, находившиеся на месте гостиницы «Метрополь», и в здание Присутственных мест. Другое ответвление от Никольского фонтана
шло по Лубянскому проезду, Варварской площади, Китайскому проезду и Москворецкой набережной в Воспитательный дом, по дороге обводняя Варварский фонтан.
Летом 1856 г. мытищинская вода была проведена и в Кремлевский дворец. Для этого была взята часть воды из фонтана на Никольской площади и проведена в одну из башен близ Комендантского дома (Потешного дворца), откуда ручными насосами вода поднималась в бак, из которого текла в разные части дворца» .
В общем, немного непонятно, что там изображено на старой фотографии – отчего те бани, если они и вправду Челышевские не хвастаются Мытищенской водой, а признаются в Москворецкой.

И, чтобы два раза не вставать,
Место их – Театральная площадь, у Китайгородской стены.


А если кто ещё что знает про Челышевские бани, то пусть расскажет.



_______________________________________
Астраханские бани
Бабушкинские бани
Варшавские бани
Воронцовские бани
Вятские бани
Измайловские бани
Калитниковские бани
Коптевские бани
Краснопресненские бани
Лефортовские бани
Бани Соколиной горы
Покровские бани
Ржевские бани
Сандуновские бани
Селезнёвские бани
Очаковские бани
Усачёвские бани

Бабьегородские бани
Богородские бани
Боевские бани
Виноградовские бани
Дангауэровские бани
Даниловские бани
Девкины бани
Доброслободские бани
Домниковские бани
Донские бани
Железнодорожные бани
Зачатьевские бани
Зубаревские бани
Ибрагимовские бани
Кадашёвские бани
Каменновские бани
Кожевнические бани
Крымские бани
Кунцевские бани
Марьинорощинские бани
Марьинские бани
Машковские бани
Меньшиковские бани
Можайские бани
Москворецкие бани
Оружейные бани
Полтавские бани
Рочдельские бани
Самотёчные бани
Семёновские бани
Суконные бани
Сущёвские бани
Тетеринские бани
Тихвинские бани
Трудовые бани
Тюфелевские бани
Устьинские бани
Центральные бани
Челышевские бани
Шаболовские бани
Ямские бани



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

Прекрасное весеннее утро им. Левитана.
Я вот ещё помню, как знаменитая картина имени этого месяца была помещена в конце учебника "Родная речь" и я писал по ней сочинение.


Кстати, чтобы два раза не вставать, думал, что нужно и мне написать что-то о Pussy Riot. Но сделать это нужно именно в тот момент, когда все уже устанут, всем будет дурно, на сцену выйдет маленькая девочка и заплетающимся языком скажет6 "Театр закрывается, нас всех тошнит..." И тут - раз! - и я выкатываюсь на сцену как клоун Фердыщенко: "А вот и нет, а вот и нет! Послушаёте ещё! Пти-жё! Жо!".
Что стесняться-то.
Ведь понятно, что Живой Журнал - средство психотерапевтического выговаривания. Просто нужно быстро распознать халявного терапируемого и уклониться от беседы. А уж на вопрос, где он наблюдался ранее, отвечать и вовсе нет нет времени.
Тем более, что есть такой феномен - человек "за" или "против" потому что произошло какое-то случайное движение шестерёнок. Успокоить шестерёнки трудно, с места сдвинуть легко.
А тут ты - колесом по сцене: а кому ещё про девок на амвоне?

Извините, если кого обидел

История про Константина Симонова и драматургию

 

Из разных своих соображений я давно хотел почитать статью Константина Симонова "Задачи советской драматургии и театральная критика", напечатанную в №3 журнала "Новый мир" за 1949 год. Благодаря любезности нынешнего главного редактора этого журнала Андрея Василевского, я могу показать, что там, собственно, было написано.

 

 

Итак, Симонов писал: ««Наша советская драматургия, непрерывно развиваясь, сейчас, в эпоху строительства коммунизма, является важнейшей' и неотъемлемой частью самой передовой в мире советской литературы.

Наша драматургия опирается в своих традициях на самую передовую, самую демократическую драматургию XIX века — на русскую классическую драматургию.

Наша драматургия опирается на классическое наследство первого пролетарского драматурга — Горького.

Наша драматургия создала за тридцать лет своего существования ряд выдающихся произведений, ставших не только этапами в развитии драматургии и всей советской литературы, но и важнейшими вехами в развитии советского театрального искусства, которое воспитывалось, развивалось и укреплялось прежде всего на создании лучших советских спектаклей.
Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить такие произведения, как: «Егор Булычев и друпие» и «Достигаев и другие» М. Горького. «Любовь Яровая» К. Тренева, «Шторм» В. Билль-Белоцерковского «Бронепоезд № 1469» Вс. Иванова, «Разлом» и «За тех, кто в море» Б. Лавренева, «Первая конная» В. Вишневского, «Бойцы» Б. Ромашова, «Гибель эскадры», «Платон Кречет», «В степях Украины», «Фронт» А. Корнейчука», «Чудак» А. Афиногенова, «Темп», «Мой друг», «Человек с ружьем» Н. Погодина, «Нашествие» Л. Леонова, «Далеко от Сталинграда» А. Сурова. Вот тот далеко не полный список выдающихся произведений, с которыми пришла советская драматургия к началу послевоенного периода.

Но наряду с этими достижениями лучших советских драматургов, закрепленными в  лучших театральных постановках, в нашей драматургии, взятой в целом, и в наших театрах к 1946 году наметился ряд неудач, ошибок и идейных провалов.

В историческом постановлении ЦК ВКП(б) «О репертуаре драматических театров и о мерах по его улучшению» говорилось о том, что многие драматурги стоят в стороне от коренных вопросов современности, что многие театры не уделяют настоящего внимания постановке советских пьес, что неудовлетворительное состояние репертуара драматических театров объясняется также отсутствием принципиальной, большевистской театральной критики.

Партия резко поставила вопрос о недостатках нашей драматургии, о примазавшихся к ней пошляках, о засилье в репертуаре пошлых и дешевых западных пьес.

Партия поставила перед нашей советской драматургией задачу, опираясь на все достижения ее большого пути, решительно двинуться вперед, разгромить идейных противников, создать новые пьесы, достойные Сталинской эпохи, достойные народа, победившего в войне с фашизмом и строящего коммунизм.

Передовая часть советской драматургии за время, прошедшее с опубликования исторического решения ЦК ВКП(б), много и плодотворно работала над этой задачей. Конечно, отнюдь нельзя успокаивать себя и говорить, что мы сделали все, что могли, и все, на что способны. Но, тем не менее, в этот период было создано немало драматических произведений, которые безусловно можно рассматривать как положительные результаты нашей работы. Достаточно на¬звать «Великую силу» Б. Ромашова, [183] «Победители» Б. Чирскова, «Хлеб наш насущный», «В одной стране» Н. Вирты, «Жизнь в цитадели» и «Борьба без линии фронта» А. Якобсона, «В одном городе» и «Московский характер» А. Софронова, «Большая судьба» А. Сурова, «Макар Дубрава» А. Корнейчука, «Южный узел» А. Первенцева, «Закон чести» А. Штейна, «Губернатор провинции» бр. Тур и Л. Шейнина, «Глина и фарфор» А. Григулиса, «Константин Заслонов» А. Мовзона, «Генерал Ватутин» Л. Дмитерко, «Снежок» В. Любимовой, «Красный галстук» С. Михалкова. «Утро Востока» Мамед Ханлы, «Единая семья» А. Абишева, «Весна в селе Речном» А. Броделэ — достаточно назвать хотя бы эти пьесы, - а перечень еще неполон, — чтобы отметить, что наша драматургия за эти два года имеет значительные итоги работы.

Все усилия были направлены к тому, чтобы решить задачи, поставленные партией, и если сделано далеко еще не все, если положение в целом еще нельзя считать вполне удовлетворительным, то все же к лучшим, перечисленным выше произведениям драматургии можно отнести ту положительную оценку, которую дал советской литературе товарищ Молотов в своем докладе б ноября 1948 года.

У нас есть далеко не свободная от недостатков, еще не использующая всех заложенных в ней возможностей, но, тем не менее, большая, активная, боевая советская драматургия, позволяющая законно говорить о ней, как о равноправном отряде самой передовой в мире советской литературы.
Такая точка зрения ничего общего не имеет ни с зазнайством, ни с самоуспокоенностью, но в то же время она далека от самоуничижения и недооценки собственных сил и возможностей.

Между тем, в последнее время с особенной остротой и силой обнаружилось, что существует еще и другая, не наша, чуждая, более того — глубоко враждебная нам точка зрения на советскую драматургию. Это точка зрения подвизавшихся до последнего времени в нашей театральной критике антипатриотов и буржуазных космополитов, с их сознательными подголосками и бессознательно подпевавшими им, шедшими за ними либералами и дурачками.

Эта группа антипатриотов нигилистически относилась к прошлому русской драматургии и русского театра, низкопоклоннически изображая то и другое не самобытным, громадным явлением искусства, а только копиями западных образцов.

Они клеветали на великую драматургию Горького, они на всех перекрестках пытались оболгать историю советского театра, а советскую драматургию изображали, как драматургию второго сорта по сравнению с современной декадентской, разлагающейся западной драматургией. Они иезуитски пытались протащить мысль о том, что советский театр развивался не на основе советской драматургии, а вопреки ей, вопреки якобы «второсортному» драматургическому материалу советских писателей.

Эти люди проповедывали враждебную нам точку зрения и на нашу драматургию периода войны, и на нашу послевоенную драматургию. Под прикрытием дымовых завес из общих страховочных слов они фактически пытались выступать против постановления ЦК ВКП(б) «О репертуаре драматических театров».

Эта враждебная нам точка зрения, в зашифрованном виде сформулированная в печатных статьях, довольно откровенно проявлялась в выступлениях на всякого рода совещаниях и обсуждениях и уже в совершенно расшифрованном виде пропагандировалась во всякого рода кулуарах в углах, начиная от закоулков московского ВТО и кончая задворками ленинградской секции драматургов, в которой, кстати сказать, до самого последнего времени драматургов и не бывало.Collapse )

История про театр - 1

.

Среди читающих это могут оказаться специалисты по истории театра. Или же просто люди, владеющие исторической статистекой, вот, собственно, к ним вопрос.
Есть известная риторическая формула, когда в какой-то области обещают конец времён, то говорят: "Вот нам тоже, обещали, что кино убьёт театр, а вот никто никого не убил, и вот теперь у нас...". Совершенно не важно, к чему эта мысль приверчивается, но с некоторых пор она стала меня раздражать. С одной стороны, театр в каком-то виде есть, и спорить с этим бессмысленно. А с другой - как-то я не верю, что возникновение кинематографа его не деформировало. Это говорить тоже как ломиться в открытую дверь.
Но вопрос в том, что говорит нам статистика за сто лет.

Тут хорошо бы понять, насколько изменилась доля театра в культурной жизни. Например, каково было количество зрителей, театральных трупп и представлений в 1900 году, и, скажем, сейчас.
Причём понятно, что как не убивали людей в XX веке, но всё равно людей стало куда больше - оттого нужно посмотреть, сколько людей жило тогда и теперь. И какую долю мы выделяем для статистики: ведь и в 1900 и в 2010 году африканское племя получает театральный опыт исключительно из плясок колдуна и тем спасается.
Я  понимаю, что такие вопросы привелекает массу идиотов, что норовят попиздить, чтобы выговориться. Спросит какой-нибудь счеловек про то, какие колонки ему покупать, так ему рассказали, что он слишком мног зарабатывает, что нужно "тёплый звук", что они уже купили колонки, а теперь хотят завести собаку. (Но ты-то, дорогой читатель, вовсе не такой, я знаю - ты скажешь что-то конкретное).
Итак, вопрос именно в убийстве театра - вдруг уже кто-то об этом написал, а кто-то прочитал и может мне пересказать.

Извините, если кого обидел.

История про Михаила Рощина

.

Собственно, это разговоры с Михаилом Рощиным в феврале 2007 года. Тогда, 10 февраля 2007 года прозаику и драматургу Михаилу Рощину исполнялось 74 года. У него классическая биография писателя второй половины прошлого века - с географическими переменами и долгим путём к признанию. Рощин родился в Казани, жил в Крыму перед войной, затем, как все мальчишки его поколения он навсегда получает горький опыт эвакуации, переехав в Москву после войны, работает фрезеровщиком на заводе, корреспондентом в газете, и, наконец, учится в Литературном институте. Несколько лет он живёт на Волге, в Камышине, потом возвращается в конце пятидесятых в Москву, работает в "Новом мире". Потом к нему придёт общественное признание - впрочем, пьесу "Седьмой подвиг Геракла", запретили, а поставили вновь только в конце восьмидесятых. Но времена "вполне вегетарианские" и "Валентин и Валентина", поставлена и во МХАТе, и в "Современнике", и в БДТ, а потом и во множестве других театров. Вышел ворох фильмов по пьесам - "Валентин и Валентина", "Старый Новый год", "Роковая ошибка" и "Шура и Просвирняк". Потом "Спешите делать добро" и рощинский "Эшелон", что Галина Волчек ставила и в Москве, и в Хьюстоне.

- Вы провели детство в Севастополе, а для писателя память детства - особая вещь. Ощущаете ли Вы сейчас свою связь с этим городом? Ведь это другая страна.
- Я родился в Казани, а раннее детство (так уж вышло) провёл в Севастополе. Мальчишкой я упивался там морской романтикой, преисполнялся гордостью за всё, что связано с флотом, - от мала до велика город всегда был жив этой особой гордостью. Там я впервые влюбился мучительной детской любовью, там нашу семью застала война, оттуда мы с матерью уезжали в эвакуацию… Я любил и люблю этот город, знаю его, помню, чувствую. Горе было горькое, когда произошел кощунственный, равный измене Родине раздел флота и передача Севастополя Украине. Отчего не поделили Балтийский флот с Латвией, не подарили Кронштадт шведам? Сгоряча я даже написал стихи (чего не было со мной много лет): "Не делится надвое крейсер. И лодка не делится - ша!.. Эскадры не будет на рейде. А кто же там будет? Паша?.." Совершенно не "политкорректные" стихи, а скорее и вовсе не стихи, а всплеск, выкрик. Можно ли отнять у России Москву, Петербург, Курск, Смоленск? Так же и Севастополь.
- Вы не раз отмечали, что вы считаете себя прозаиком, а другие вас считают драматургом. Скажите, в чем принципиальная разница двух этих типов работы?
- Принципиальной разницы нет. Просто пьесу писать легче, - для меня, например. Всю жизнь я учусь писать. Это главное. Умеешь - напишешь и прозу, и пьесу, и газетную рецензию, и журнальную статью. Важно, чтобы было что сказать. Как правило, все мы начинаем со стихов, и я не исключение. Я ведь и в Литинститут поступал прежде всего как поэт, и с треском провалился бы - Долматовский дал разгромный отзыв на мои стихи, но спасло меня то, что к своим виршам я приложил не только рассказы, но ещё безумную, юношески-горячечную статью под названием "Пишите правду!", в которой ни много, ни мало делал обзор современной литературы (замечу в скобках, что на дворе стоял 1953-ий год), она-то наряду с рассказами и была отмечена. Так вот, зачастую начинаем мы со стихов, потом идет проза, и лишь позже писатель приходит к драматургии. Ведь не зря ещё с древних времен драматургия считалась высшим литературным жанром. Нужен громадный жизненный опыт, жизнь прожить - не поле перейти.
Чтобы писать прозу, немного нужно: просто писать правду. Любой человек, взявший перо и бумагу, может убедиться, как это просто и как, оказывается необыкновенно трудно. Попробуйте сами. Даже простое описание… Но простое описание ещё не проза. А пьесе нужна проза. Но не описание. Чем его меньше, тем лучше.
Пьеса хороша тем, что лишена описательности, долгих разъяснений и повторов всё про одно и то же, даёт возможность кратко и просто рисовать героев и происходящее с ними, легко изменять обстоятельства, рисовать события, двигаться, двигаться, в отличие от медленно ползущего романа или повести. Если бы Достоевский писал пьесы (к чему имел, несомненно, склонность), то стал бы мастером не хуже Толстого или Чехова, не тонул бы при всей своей гениальности в многословии, велеречивости, повторах и прочем, что, на мой взгляд, и не только мой, мешает ему на каждом шагу, на любой странице. Был бы более мастером, писателем, нежели он предстаёт во всех своих романах.
А у драмы есть свои секреты: по-иному собирается, обдумывается, отбирается. Фокус в том, чтобы создать героев, столкнуть их, ввести в какой-то сюжет, заставить действовать. Найти героя - первое дело для пьесы. Он сам всё сделает: приведет других, предложит линию поведения, себя покажет. Только следи за ним, подхватывай. Очень увлекательная, в конце концов, работа. Игра.
- Понятно, что драматург, в отличие от прозаика, становится зависим не только от читателя (зрителя), но и от огромного количества "посредников" - режиссеров, актеров, осветителей и даже гардеробщиков. Как складывались ваши взаимоотношения с таким сложнейшим организмом, как театр?
- Случилось так. Чем традиционнее, классичнее писал я свои рассказы, тем более бурно и рвано шла в параллель жизнь. Настал момент, когда ровный "тихий" рассказ уже не отвечал этим ритмам. Нужны были иная форма, иной стиль. Я всегда много читал Шекспира, Чехова, Шоу. Пришла пора обратиться к их опыту. Я сочинил одну пьесу, другую, третью. Так - литературно - ещё без театра завлекла меня драматургия.
 Между тем и театр уже соблазнял: в ту пору зажгли Москву "Современник" и Таганка, как было не соблазниться их работой, их успехом. Через заслоны министерств и управлений удалось прорваться только пятой моей пьесе - "Валентин и Валентина". Но она и шуму наделала и автора вывела сразу в "молодые, начинающие". Это была счастливая пьеса: её ставили многие театры, она перешагнула границу, докатилась вплоть до Японии и США. После ранней смерти отца семья жила в крайней бедности, "Валентина" вдруг стала приносить деньги, - совсем чудо!..
 Я писал каждую пьесу, видя её напечатанной, в руках читателя. Театр и в первую очередь Олег Николаевич Ефремов сказали мне: так не годится. Пьеса нужна зрителям, нужна артистам. В стенах театра пришлось переучиваться. С этим связаны иногда прямо-таки комические эпизоды.
 Театр всё более увлекал, поглощал меня. Я сам влюбился. Во-первых, это была работа: интересная, большая, на нерве. Во-вторых, театр дарил замечательных людей: от Яншина и Тарасовой до Высоцкого и Енгибарова. Театр расширил мой мир, мои горизонты: музыканты, художники, фотомастера, женщины, актрисы, - к ним я вовсе был неравнодушен, и одна актриса, потом другая стали моими женами, родили мне детей. Театр - глубокое море, что говорить, и я плыл в нем, отдавшись целиком, в упоении от него.
 Мне повезло. Мои пьесы не разрешало начальство, но их ставили хорошие театры, замечательные режиссеры. Иные "пробивали" годами. Я работал с Олегом Ефремовым, Галиной Волчек, Анатолием Эфросом, Зиновием Корогодским, Валерием Фокиным, Романом Виктюком, Юрием Ерёминым… Всех не перечислишь. За всеми стояли прекрасные артисты. Во МХАТе и "Современнике" даже гардеробщики встречали меня, как родного.
- Многие ваши произведения экранизированы. Как, по-вашему, насколько удачно сложилась кинематографическая судьба Ваших текстов?
- Я почти не работал в кино, не любил его, не верил. Вначале пьесы "Старый Новый год", "Валентин и Валентина", казалось, на экране проигрывают в сравнении с театральными постановками. Повести "Шура и Просвирняк" и "Роковая ошибка" выглядели чуть спрямленными, что ли. Но с годами они странным образом как бы настаиваются, набирают силу и нравятся мне всё больше. А в "Старом Новом годе" есть просто потрясающие актерские удачи. Чего стоит работа Евстигнеева? А Невинный? А Калягин? И только кинематограф способен сохранить всё это. Вот и начинаешь поневоле ценить его.
- Ваше внимание занимали русские классики - Бунин и Чехов. В чем их актуальность для нынешнего читателя? И ещё - сейчас отчетливо заметен интерес к прошлому не только полувековой, но и вековой давности: это ностальгия не по власти, не по социальному строю. Это интерес к человеческим отношениям прежних поколений. Как Вы думаете, что мы можем взять из опыта литературы прошлых времен?
 - Чехов и Бунин были и остались прекрасными, блестящими мастерами своего дела. Гениями слова, гениями правды. Они писали кратко, точно, умно, благородно. Похоже. Но при этом у каждого был свой стиль, который мы легко различаем. Он делал того и другого оригинальным, редким. Мало кто так пишет, а если разобраться, никто.
 Как же не ценить их, не обращаться к ним снова и снова, находя такое богатство самых разных людей, ситуаций, случаев, полных интереса и правды, безукоризненно-точных, озаряющих душу великим художественным светом, радостью узнавания, умной мыслью, открытием того, чего мы не знали, не доглядели, не поняли в жизни сами. Вот вам и вся актуальность. Вся ценность. Конечно, и темы эти вечные, и герои. И всё живо, актуально, будто про сегодня, про нас. Всё свежо, подлинно. Если мы не совсем дураки, то - пожалуйста - легко различим, о чём нам толкуют, легко отнять пустое, злое, легко взять себе в урок доброе, умное, смешное, трагическое.
 …Как это бывает. Детский сад, где находилась моя маленькая сестрёнка, выезжал летом на дачу. В то лето они поехали в Бутово, - то самое, где так недавно кипели страсти (совсем недавно!) В саду была замечательная заведующая, уже очень пожилая, седенькая, неприметная. Но сама доброта, умница. Я с ней дружил. Тем более, что у неё имелась прелестная внучка Саша, моих лет, сама прелесть. Но не об этом. В какой-то день я поругался с мамой, поссорился, хлопнул дверью… Податься было некуда, я вдруг вспомнил про Бутово, про заведующую (назовём её Ольгой Ивановной), и отправился туда, веря, что меня примут, утешат. В самом, деле накормили ужином, уложили спать, и внучка Саша мелькала тут же. Утром Ольга Ивановна отвела меня в какой-то сарай, пол которого сплошь завален книгами. Бросили мне матрас, сказали: "Поройся, может, найдёшь, что почитать. Я порылся и напал на странные, старые, ещё в ярких переплётах книжки, - полное собрание А.Чехова, ещё "Огоньковское", нелепое. Выбрав с десяток, я устроился на матрасе, стал читать. Начал с Антоши Чехонте, с карикатур и подписей под ними. Потешался и хохотал, душа моя отмякала. Потом перешел на рассказы серьёзные, тоже смешные, с уморительными чеховскими фамилиями и смешными ситуациями. Чехов, Чехов! Никогда не читал столько и такого Чехова… День проходил, а я всё читал и читал. Ольга Ивановна навещала меня, звала обедать, я тут же усаживал её, читал ей что-то, необходимо было поделиться… Так прошёл день, вечером меня перевели в дом (мне нужен был свет), дали раскладушку. Я утащил с собой сколько-то томов, продолжал читать полночи, потешался. На другой день всё продолжилось. Три дня я сидел в этом Бутове, не решался позвонить домой, напролёт, том за томом читал Чехова.
Я добрался до пьес, и, помню, с особым интересом прочитал их. Мне было пятнадцать лет, я уже писал стихи и пробовал - первые рассказики, я мечтал, что буду только писателем. Мне хотелось отыскать секрет: как это люди пишут. У них получается, да ещё так ловко, - одно удовольствие, а что я-то? Всю жизнь я не расставался с Чеховым, читал его, смотрел, сам писал о нём, но тот первый урок, эти тома, прочитанные насквозь, моё впечатление, радость открытия незабываемы.
 Конечно, Чехов - никакой не смешной, не юмористический писатель. Просто он никогда не теряет чувства юмора. Он суровый и строгий. Знает жизнь глубоко и широко. Видит людей насквозь и судит строго, и понимает всё, как хороший доктор. Он не жалостлив, не ласков. Как апостол, он судит человека по делам его. Фальшь и ложь главные грехи для него. Он не прощает коварства и глупости женщин. Он верит в лучшее будущее и учит работать для него. Вместе с тем он печален.
 Чехов, я полагаю, устал писать свои замечательные повести последних лет, подобные маленьким романам. Он всегда мечтал написать роман, не признаваясь себе, что нашел не худшую форму: краткую повесть. Но взявшись за пьесы, не мог не понять, что каждая пьеса стоит романа, да и есть роман, только иного рода. Впрочем, ещё ранее, написав самую первую пьесу, он закодировал в ней всю свою будущую драматургию. Тайна.
 А Бунин, может быть, ещё более чем Чехов, меня увлекал, поражал. Но это случилось позже. Он повлиял на меня не просто как на читателя, у меня с ним сложились просто-таки личные отношения. Я мало знал и читал его в юности, - его книг физически не было ни в библиотеках, ни в магазинах. Эмигрант, он всё оставался у нас под запретом. Потом я вдруг открыл его, прямо сошел с ума от его рассказов, "Солнечного удара", "Легкого дыхания", "Чистого понедельника". Эти вещи сражают, валят наповал. Однажды в Ялте, в доме Чехова мне рассказали, как молодой Бунин гостил там зимой, работал, ожидал уехавшего за границу Чехова. Вдруг я так вжился в эту ситуацию, так проникся, что сам, будто Бунин, ощутил себя на его месте. Впечатление было столь сильное, что я написал рассказ "Бунин в Ялте", - он прозвучал, имел успех. Позже я окончательно погрузился в Бунина, нашел всё, что можно было, - в частности книжку Бобореко, биографа Ивана Алексеевича.
 Мы учились в Литинституте с Юрой Казаковым, в молодые годы случайно открыв для себя Бунина, я и его заразил своим восторгом, он говорил, что хотел бы написать книгу о Бунине. К сожалению, он ушел, не успев этого. А я тоже мечтал написать о Бунине, всем, всем, всему миру рассказать о нём!.. Кончилось тем, что всё-таки в 2000 году в ЖЗЛ издали мою книгу. Бунин ослепительный писатель, подлинный поэт прозы, мастер, каких мало. Почти каждый рассказ его - шедевр, незабываемый перл. Это своё восхищение перед ним мне и хотелось, прежде всего, передать в этой книжке.
 Оба эти гения - Чехов и Бунин - наше национальное богатство, сокровище, которое надо знать, изучать, черпать оттуда красоту мысли, великолепные картины прошлого: людей, любовь, страсти, самою смерть. Как только мы забываем о них, не обращаемся к ним, не перечитываем, так сами себя обкрадываем, теряем многое, что совсем рядом, доступно, только руку протянуть.


Извините, если кого обидел.
 

История про старый спектакль

.

Спектакль начался. Вышли несколько актёров-шизофреников. Шизофрения у актёров должна быть, всё в их жизни должно вроде бы провоцировать. Передо мной затряслись табакерки, накладные усы и накладные носы. Слышал я при этом бормотание суфлёра - надо сказать, это тоже вело к сумасшествию у неподготовленного человека, даже у зрителя. Таков был этот голос. Причём я-то сидел прямо на суфлёрской будке. Голос был женский, напряжённый - таким хорошо озвучивать порнофильмы.
В зале зашелестели фольгой и стали наливать что-то из термоса.
Актёр на сцене зарыдал и суфлёр тоже начал сморкаться и всхлипывать. Служанка, выбежавшая вперёд, была надушена духами Angel. Яростно, так, чтобы это унюхал весь партер.
Я упал на пол и стал корчиться. Товаровед из зрителей с размаху ударил меня батоном колбасы.
Меня вынесли.

Извините, если кого обидел.

История про важные умения

.

Для человека, притворяющегося знатоком русского театра чрезвычайно важно умение отличить «Женитьбу Бальзаминова» от «Свадьбы Кречинского».



Извините, если кого обидел