Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

История про то, что два раза не вставать



В юности я любил это время.
Оно было похоже на день субботы - в субботу в моей школе учились, но вот субботним днём, вернувшись из школы, ты знал, что у тебя целый вечер свободы, а за ним, главное, будет ещё один.
Это как апрель, который предваряет май и летнее тепло, и ты уверен в неизбежности этого тепла в твоей жизни.
Как ни странно, все университетские зачёты я получал разом, и в конце декабря у меня освобождалось три-четыре дня перед Новым годом.
Это было три-четыре дня пустого, как ёлочный шар, времени.
Можно было просто бесцельно смотреть в окно.
Из чёрного мир понемногу становился серым.
Бормотал что-то театр у микрофона.
Вся жизнь оценивается тем, можешь ли ты в тепле, сытый, бесцельно смотреть в окно.
Не надо выходить в позёмку или слякоть.
Счастье, когда ты уверен в том, что можешь это делать завтра, так же, как и сегодня. Это счастье редкое, но оно случается.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

ЧЕЛЫШЕВСКИЕ БАНИ




Сытин пишет: «До 1838-1839 гг. оставался незастроенным участок, на котором теперь гостиница “Метрополь”. В 1838 г. он был приобретен купцом Челышевым, который построил здесь дом, аналогичный трём вышеуказанным.
Во дворе этого дома были помещены знаменитые впоследствии Челышевские бани. Все эти дома уже в 1840-х годах имели в нижних этажах, вместо открытых аркад, окна.
Во второй половине XIX - начале XX века все эти здания, кроме здания Малого театра, были перестроены до неузнаваемости, а здание “Метрополя” построено заново с использованием лишь старых наружных стен. Здание же Малого театра почти не изменилось, были лишь уничтожены аркады и пристроен в 1840 г. архитектором К. А. Тоном второй ризалит в конце здания, возле Петровки» .
Итак, у стены Китай-города в старину были бани купца Челышева. 
Это место поворота Неглиной – отсюда она текла вдоль стены Китай-гороана запад, к Моска-реке (а потом уже по новому руслу напрямую). Напротив – здание Большого театра, сильно перестроенное после большого пожара 1853 года. Действительно, тогда перестроили всё , а дешёвые меблированные комнаты «Челыши» превратились после надстройки в дорогой «Метрополь».  Перестройку вели архитекторы Кекушев и Эриксон  в 1898-1907 годах – по заказу  Петербургского акционерного общества.
Стояли Челышевские бани у Неглинной, но мы уже не раз говорили о том, что вода Неглинной была грязной, мутной,  в этих местах уже прошедшей весь город.
Не товарного вида была эта вода.
Оттого пользовались Челышевские бани мытищенской водой, благо Мытищенский водовод кончался неподалёку – водоразборным фонтаном работы скульптора Витали на месте Лубянской площади.
Правда, Гиляровский ехидно замечает: «В некоторых банях даже воровали городскую воду. Так, в Челышевских банях, к великому удивлению всех, пруд во дворе, всегда полный воды, вдруг высох, и бани остались без воды. Но на другой день вода опять появилась - и всё пошло по-старому.
Секрет исчезновения и появления воды в большую публику не вышел, и начальство о нем не узнало, а кто знал, тот с выгодой для себя молчал.
Дело оказалось простым: на Лубянской площади был бассейн, откуда брали воду водовозы. Вода шла из Мытищинского водопровода, и по мере наполнения бассейна сторож запирал краны. Когда же нужно было наполнять Челышевский пруд, то сторож крана бассейна не запирал, и вода по трубам шла в банный пруд».
Челышевский бани стояли у конечной точки Мытищенского водопровода, водоразборный фонтан которого со скульптурами Витали всяк может видеть и сейчас за памятником Карлу Марксу.
Однако на старых фотографиях видно, что на Челышевских банях висит вывеска «На Москворецкой воде» - отчего это так, мне неведомо.
Мытищинский водопровод, великое конечно, сооружение.
Правда, его величие как-то теряется в журнальных статьях, а ведь это одно из тех сооружений следы которого можно видеть сейчас во время долгой прогулки. Не уединенный дворец или красивый дом, а растянувшееся на десятки километров  (если быть скромнее, на двадцать вёрст).
От него остался восхитительный Ростокинский акведук, единственный сохранившийся из пяти (правда, снабжённый весёлой деревянной крышей). Осталось несколько фонтанов – они разбрелись по городу, как сумасшедшие водоносы с пустыми вёдрами. Никольский, к примеру, перебрался с Лубянки к старому зданию Академии наук на Ленинском проспекте. Петровский как стоял, так стоит на Театральной.
Водопровод несколько раз реконструировался, число фонтанов и отводных нитей увеличивалось – да что там, даже после того, как построили Акуловский гидротехнический узел и канал Волга-Москва, он понемногу работал.
Труба шла через полгорода.
Сытин пишет: «От неё шли ответвления — трубы по Знаменке до фонтана у Пашкова
дома, по Моховой, Арбату, Серебряному переулку, Большой Молчановке, Кречетниковскому переулку и Новинскому бульвару до Кудринской площади.
От Садового же кольца ответвления шли по Тверской до Большого Чернышевского переулка и к Старой Триумфальной площади.
От Никольского фонтана одно ответвление шло по Театральному проезду и Театральной площади к фонтану на ней и далее к Воскресенскому фонтану напротив главных ворот Александровского сада. От
фонтана же на Театральной площади — в Большой театр, в Челышевские бани, находившиеся на месте гостиницы «Метрополь», и в здание Присутственных мест. Другое ответвление от Никольского фонтана
шло по Лубянскому проезду, Варварской площади, Китайскому проезду и Москворецкой набережной в Воспитательный дом, по дороге обводняя Варварский фонтан.
Летом 1856 г. мытищинская вода была проведена и в Кремлевский дворец. Для этого была взята часть воды из фонтана на Никольской площади и проведена в одну из башен близ Комендантского дома (Потешного дворца), откуда ручными насосами вода поднималась в бак, из которого текла в разные части дворца» .
В общем, немного непонятно, что там изображено на старой фотографии – отчего те бани, если они и вправду Челышевские не хвастаются Мытищенской водой, а признаются в Москворецкой.

И, чтобы два раза не вставать,
Место их – Театральная площадь, у Китайгородской стены.


А если кто ещё что знает про Челышевские бани, то пусть расскажет.



_______________________________________
Астраханские бани
Бабушкинские бани
Варшавские бани
Воронцовские бани
Вятские бани
Измайловские бани
Калитниковские бани
Коптевские бани
Краснопресненские бани
Лефортовские бани
Бани Соколиной горы
Покровские бани
Ржевские бани
Сандуновские бани
Селезнёвские бани
Очаковские бани
Усачёвские бани

Бабьегородские бани
Богородские бани
Боевские бани
Виноградовские бани
Дангауэровские бани
Даниловские бани
Девкины бани
Доброслободские бани
Домниковские бани
Донские бани
Железнодорожные бани
Зачатьевские бани
Зубаревские бани
Ибрагимовские бани
Кадашёвские бани
Каменновские бани
Кожевнические бани
Крымские бани
Кунцевские бани
Марьинорощинские бани
Марьинские бани
Машковские бани
Меньшиковские бани
Можайские бани
Москворецкие бани
Оружейные бани
Полтавские бани
Рочдельские бани
Самотёчные бани
Семёновские бани
Суконные бани
Сущёвские бани
Тетеринские бани
Тихвинские бани
Трудовые бани
Тюфелевские бани
Устьинские бани
Центральные бани
Челышевские бани
Шаболовские бани
Ямские бани



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

Прекрасное весеннее утро им. Левитана.
Я вот ещё помню, как знаменитая картина имени этого месяца была помещена в конце учебника "Родная речь" и я писал по ней сочинение.


Кстати, чтобы два раза не вставать, думал, что нужно и мне написать что-то о Pussy Riot. Но сделать это нужно именно в тот момент, когда все уже устанут, всем будет дурно, на сцену выйдет маленькая девочка и заплетающимся языком скажет6 "Театр закрывается, нас всех тошнит..." И тут - раз! - и я выкатываюсь на сцену как клоун Фердыщенко: "А вот и нет, а вот и нет! Послушаёте ещё! Пти-жё! Жо!".
Что стесняться-то.
Ведь понятно, что Живой Журнал - средство психотерапевтического выговаривания. Просто нужно быстро распознать халявного терапируемого и уклониться от беседы. А уж на вопрос, где он наблюдался ранее, отвечать и вовсе нет нет времени.
Тем более, что есть такой феномен - человек "за" или "против" потому что произошло какое-то случайное движение шестерёнок. Успокоить шестерёнки трудно, с места сдвинуть легко.
А тут ты - колесом по сцене: а кому ещё про девок на амвоне?

Извините, если кого обидел

История про театр - 1

.

Среди читающих это могут оказаться специалисты по истории театра. Или же просто люди, владеющие исторической статистекой, вот, собственно, к ним вопрос.
Есть известная риторическая формула, когда в какой-то области обещают конец времён, то говорят: "Вот нам тоже, обещали, что кино убьёт театр, а вот никто никого не убил, и вот теперь у нас...". Совершенно не важно, к чему эта мысль приверчивается, но с некоторых пор она стала меня раздражать. С одной стороны, театр в каком-то виде есть, и спорить с этим бессмысленно. А с другой - как-то я не верю, что возникновение кинематографа его не деформировало. Это говорить тоже как ломиться в открытую дверь.
Но вопрос в том, что говорит нам статистика за сто лет.

Тут хорошо бы понять, насколько изменилась доля театра в культурной жизни. Например, каково было количество зрителей, театральных трупп и представлений в 1900 году, и, скажем, сейчас.
Причём понятно, что как не убивали людей в XX веке, но всё равно людей стало куда больше - оттого нужно посмотреть, сколько людей жило тогда и теперь. И какую долю мы выделяем для статистики: ведь и в 1900 и в 2010 году африканское племя получает театральный опыт исключительно из плясок колдуна и тем спасается.
Я  понимаю, что такие вопросы привелекает массу идиотов, что норовят попиздить, чтобы выговориться. Спросит какой-нибудь счеловек про то, какие колонки ему покупать, так ему рассказали, что он слишком мног зарабатывает, что нужно "тёплый звук", что они уже купили колонки, а теперь хотят завести собаку. (Но ты-то, дорогой читатель, вовсе не такой, я знаю - ты скажешь что-то конкретное).
Итак, вопрос именно в убийстве театра - вдруг уже кто-то об этом написал, а кто-то прочитал и может мне пересказать.

Извините, если кого обидел.

История про Михаила Рощина

.

Собственно, это разговоры с Михаилом Рощиным в феврале 2007 года. Тогда, 10 февраля 2007 года прозаику и драматургу Михаилу Рощину исполнялось 74 года. У него классическая биография писателя второй половины прошлого века - с географическими переменами и долгим путём к признанию. Рощин родился в Казани, жил в Крыму перед войной, затем, как все мальчишки его поколения он навсегда получает горький опыт эвакуации, переехав в Москву после войны, работает фрезеровщиком на заводе, корреспондентом в газете, и, наконец, учится в Литературном институте. Несколько лет он живёт на Волге, в Камышине, потом возвращается в конце пятидесятых в Москву, работает в "Новом мире". Потом к нему придёт общественное признание - впрочем, пьесу "Седьмой подвиг Геракла", запретили, а поставили вновь только в конце восьмидесятых. Но времена "вполне вегетарианские" и "Валентин и Валентина", поставлена и во МХАТе, и в "Современнике", и в БДТ, а потом и во множестве других театров. Вышел ворох фильмов по пьесам - "Валентин и Валентина", "Старый Новый год", "Роковая ошибка" и "Шура и Просвирняк". Потом "Спешите делать добро" и рощинский "Эшелон", что Галина Волчек ставила и в Москве, и в Хьюстоне.

- Вы провели детство в Севастополе, а для писателя память детства - особая вещь. Ощущаете ли Вы сейчас свою связь с этим городом? Ведь это другая страна.
- Я родился в Казани, а раннее детство (так уж вышло) провёл в Севастополе. Мальчишкой я упивался там морской романтикой, преисполнялся гордостью за всё, что связано с флотом, - от мала до велика город всегда был жив этой особой гордостью. Там я впервые влюбился мучительной детской любовью, там нашу семью застала война, оттуда мы с матерью уезжали в эвакуацию… Я любил и люблю этот город, знаю его, помню, чувствую. Горе было горькое, когда произошел кощунственный, равный измене Родине раздел флота и передача Севастополя Украине. Отчего не поделили Балтийский флот с Латвией, не подарили Кронштадт шведам? Сгоряча я даже написал стихи (чего не было со мной много лет): "Не делится надвое крейсер. И лодка не делится - ша!.. Эскадры не будет на рейде. А кто же там будет? Паша?.." Совершенно не "политкорректные" стихи, а скорее и вовсе не стихи, а всплеск, выкрик. Можно ли отнять у России Москву, Петербург, Курск, Смоленск? Так же и Севастополь.
- Вы не раз отмечали, что вы считаете себя прозаиком, а другие вас считают драматургом. Скажите, в чем принципиальная разница двух этих типов работы?
- Принципиальной разницы нет. Просто пьесу писать легче, - для меня, например. Всю жизнь я учусь писать. Это главное. Умеешь - напишешь и прозу, и пьесу, и газетную рецензию, и журнальную статью. Важно, чтобы было что сказать. Как правило, все мы начинаем со стихов, и я не исключение. Я ведь и в Литинститут поступал прежде всего как поэт, и с треском провалился бы - Долматовский дал разгромный отзыв на мои стихи, но спасло меня то, что к своим виршам я приложил не только рассказы, но ещё безумную, юношески-горячечную статью под названием "Пишите правду!", в которой ни много, ни мало делал обзор современной литературы (замечу в скобках, что на дворе стоял 1953-ий год), она-то наряду с рассказами и была отмечена. Так вот, зачастую начинаем мы со стихов, потом идет проза, и лишь позже писатель приходит к драматургии. Ведь не зря ещё с древних времен драматургия считалась высшим литературным жанром. Нужен громадный жизненный опыт, жизнь прожить - не поле перейти.
Чтобы писать прозу, немного нужно: просто писать правду. Любой человек, взявший перо и бумагу, может убедиться, как это просто и как, оказывается необыкновенно трудно. Попробуйте сами. Даже простое описание… Но простое описание ещё не проза. А пьесе нужна проза. Но не описание. Чем его меньше, тем лучше.
Пьеса хороша тем, что лишена описательности, долгих разъяснений и повторов всё про одно и то же, даёт возможность кратко и просто рисовать героев и происходящее с ними, легко изменять обстоятельства, рисовать события, двигаться, двигаться, в отличие от медленно ползущего романа или повести. Если бы Достоевский писал пьесы (к чему имел, несомненно, склонность), то стал бы мастером не хуже Толстого или Чехова, не тонул бы при всей своей гениальности в многословии, велеречивости, повторах и прочем, что, на мой взгляд, и не только мой, мешает ему на каждом шагу, на любой странице. Был бы более мастером, писателем, нежели он предстаёт во всех своих романах.
А у драмы есть свои секреты: по-иному собирается, обдумывается, отбирается. Фокус в том, чтобы создать героев, столкнуть их, ввести в какой-то сюжет, заставить действовать. Найти героя - первое дело для пьесы. Он сам всё сделает: приведет других, предложит линию поведения, себя покажет. Только следи за ним, подхватывай. Очень увлекательная, в конце концов, работа. Игра.
- Понятно, что драматург, в отличие от прозаика, становится зависим не только от читателя (зрителя), но и от огромного количества "посредников" - режиссеров, актеров, осветителей и даже гардеробщиков. Как складывались ваши взаимоотношения с таким сложнейшим организмом, как театр?
- Случилось так. Чем традиционнее, классичнее писал я свои рассказы, тем более бурно и рвано шла в параллель жизнь. Настал момент, когда ровный "тихий" рассказ уже не отвечал этим ритмам. Нужны были иная форма, иной стиль. Я всегда много читал Шекспира, Чехова, Шоу. Пришла пора обратиться к их опыту. Я сочинил одну пьесу, другую, третью. Так - литературно - ещё без театра завлекла меня драматургия.
 Между тем и театр уже соблазнял: в ту пору зажгли Москву "Современник" и Таганка, как было не соблазниться их работой, их успехом. Через заслоны министерств и управлений удалось прорваться только пятой моей пьесе - "Валентин и Валентина". Но она и шуму наделала и автора вывела сразу в "молодые, начинающие". Это была счастливая пьеса: её ставили многие театры, она перешагнула границу, докатилась вплоть до Японии и США. После ранней смерти отца семья жила в крайней бедности, "Валентина" вдруг стала приносить деньги, - совсем чудо!..
 Я писал каждую пьесу, видя её напечатанной, в руках читателя. Театр и в первую очередь Олег Николаевич Ефремов сказали мне: так не годится. Пьеса нужна зрителям, нужна артистам. В стенах театра пришлось переучиваться. С этим связаны иногда прямо-таки комические эпизоды.
 Театр всё более увлекал, поглощал меня. Я сам влюбился. Во-первых, это была работа: интересная, большая, на нерве. Во-вторых, театр дарил замечательных людей: от Яншина и Тарасовой до Высоцкого и Енгибарова. Театр расширил мой мир, мои горизонты: музыканты, художники, фотомастера, женщины, актрисы, - к ним я вовсе был неравнодушен, и одна актриса, потом другая стали моими женами, родили мне детей. Театр - глубокое море, что говорить, и я плыл в нем, отдавшись целиком, в упоении от него.
 Мне повезло. Мои пьесы не разрешало начальство, но их ставили хорошие театры, замечательные режиссеры. Иные "пробивали" годами. Я работал с Олегом Ефремовым, Галиной Волчек, Анатолием Эфросом, Зиновием Корогодским, Валерием Фокиным, Романом Виктюком, Юрием Ерёминым… Всех не перечислишь. За всеми стояли прекрасные артисты. Во МХАТе и "Современнике" даже гардеробщики встречали меня, как родного.
- Многие ваши произведения экранизированы. Как, по-вашему, насколько удачно сложилась кинематографическая судьба Ваших текстов?
- Я почти не работал в кино, не любил его, не верил. Вначале пьесы "Старый Новый год", "Валентин и Валентина", казалось, на экране проигрывают в сравнении с театральными постановками. Повести "Шура и Просвирняк" и "Роковая ошибка" выглядели чуть спрямленными, что ли. Но с годами они странным образом как бы настаиваются, набирают силу и нравятся мне всё больше. А в "Старом Новом годе" есть просто потрясающие актерские удачи. Чего стоит работа Евстигнеева? А Невинный? А Калягин? И только кинематограф способен сохранить всё это. Вот и начинаешь поневоле ценить его.
- Ваше внимание занимали русские классики - Бунин и Чехов. В чем их актуальность для нынешнего читателя? И ещё - сейчас отчетливо заметен интерес к прошлому не только полувековой, но и вековой давности: это ностальгия не по власти, не по социальному строю. Это интерес к человеческим отношениям прежних поколений. Как Вы думаете, что мы можем взять из опыта литературы прошлых времен?
 - Чехов и Бунин были и остались прекрасными, блестящими мастерами своего дела. Гениями слова, гениями правды. Они писали кратко, точно, умно, благородно. Похоже. Но при этом у каждого был свой стиль, который мы легко различаем. Он делал того и другого оригинальным, редким. Мало кто так пишет, а если разобраться, никто.
 Как же не ценить их, не обращаться к ним снова и снова, находя такое богатство самых разных людей, ситуаций, случаев, полных интереса и правды, безукоризненно-точных, озаряющих душу великим художественным светом, радостью узнавания, умной мыслью, открытием того, чего мы не знали, не доглядели, не поняли в жизни сами. Вот вам и вся актуальность. Вся ценность. Конечно, и темы эти вечные, и герои. И всё живо, актуально, будто про сегодня, про нас. Всё свежо, подлинно. Если мы не совсем дураки, то - пожалуйста - легко различим, о чём нам толкуют, легко отнять пустое, злое, легко взять себе в урок доброе, умное, смешное, трагическое.
 …Как это бывает. Детский сад, где находилась моя маленькая сестрёнка, выезжал летом на дачу. В то лето они поехали в Бутово, - то самое, где так недавно кипели страсти (совсем недавно!) В саду была замечательная заведующая, уже очень пожилая, седенькая, неприметная. Но сама доброта, умница. Я с ней дружил. Тем более, что у неё имелась прелестная внучка Саша, моих лет, сама прелесть. Но не об этом. В какой-то день я поругался с мамой, поссорился, хлопнул дверью… Податься было некуда, я вдруг вспомнил про Бутово, про заведующую (назовём её Ольгой Ивановной), и отправился туда, веря, что меня примут, утешат. В самом, деле накормили ужином, уложили спать, и внучка Саша мелькала тут же. Утром Ольга Ивановна отвела меня в какой-то сарай, пол которого сплошь завален книгами. Бросили мне матрас, сказали: "Поройся, может, найдёшь, что почитать. Я порылся и напал на странные, старые, ещё в ярких переплётах книжки, - полное собрание А.Чехова, ещё "Огоньковское", нелепое. Выбрав с десяток, я устроился на матрасе, стал читать. Начал с Антоши Чехонте, с карикатур и подписей под ними. Потешался и хохотал, душа моя отмякала. Потом перешел на рассказы серьёзные, тоже смешные, с уморительными чеховскими фамилиями и смешными ситуациями. Чехов, Чехов! Никогда не читал столько и такого Чехова… День проходил, а я всё читал и читал. Ольга Ивановна навещала меня, звала обедать, я тут же усаживал её, читал ей что-то, необходимо было поделиться… Так прошёл день, вечером меня перевели в дом (мне нужен был свет), дали раскладушку. Я утащил с собой сколько-то томов, продолжал читать полночи, потешался. На другой день всё продолжилось. Три дня я сидел в этом Бутове, не решался позвонить домой, напролёт, том за томом читал Чехова.
Я добрался до пьес, и, помню, с особым интересом прочитал их. Мне было пятнадцать лет, я уже писал стихи и пробовал - первые рассказики, я мечтал, что буду только писателем. Мне хотелось отыскать секрет: как это люди пишут. У них получается, да ещё так ловко, - одно удовольствие, а что я-то? Всю жизнь я не расставался с Чеховым, читал его, смотрел, сам писал о нём, но тот первый урок, эти тома, прочитанные насквозь, моё впечатление, радость открытия незабываемы.
 Конечно, Чехов - никакой не смешной, не юмористический писатель. Просто он никогда не теряет чувства юмора. Он суровый и строгий. Знает жизнь глубоко и широко. Видит людей насквозь и судит строго, и понимает всё, как хороший доктор. Он не жалостлив, не ласков. Как апостол, он судит человека по делам его. Фальшь и ложь главные грехи для него. Он не прощает коварства и глупости женщин. Он верит в лучшее будущее и учит работать для него. Вместе с тем он печален.
 Чехов, я полагаю, устал писать свои замечательные повести последних лет, подобные маленьким романам. Он всегда мечтал написать роман, не признаваясь себе, что нашел не худшую форму: краткую повесть. Но взявшись за пьесы, не мог не понять, что каждая пьеса стоит романа, да и есть роман, только иного рода. Впрочем, ещё ранее, написав самую первую пьесу, он закодировал в ней всю свою будущую драматургию. Тайна.
 А Бунин, может быть, ещё более чем Чехов, меня увлекал, поражал. Но это случилось позже. Он повлиял на меня не просто как на читателя, у меня с ним сложились просто-таки личные отношения. Я мало знал и читал его в юности, - его книг физически не было ни в библиотеках, ни в магазинах. Эмигрант, он всё оставался у нас под запретом. Потом я вдруг открыл его, прямо сошел с ума от его рассказов, "Солнечного удара", "Легкого дыхания", "Чистого понедельника". Эти вещи сражают, валят наповал. Однажды в Ялте, в доме Чехова мне рассказали, как молодой Бунин гостил там зимой, работал, ожидал уехавшего за границу Чехова. Вдруг я так вжился в эту ситуацию, так проникся, что сам, будто Бунин, ощутил себя на его месте. Впечатление было столь сильное, что я написал рассказ "Бунин в Ялте", - он прозвучал, имел успех. Позже я окончательно погрузился в Бунина, нашел всё, что можно было, - в частности книжку Бобореко, биографа Ивана Алексеевича.
 Мы учились в Литинституте с Юрой Казаковым, в молодые годы случайно открыв для себя Бунина, я и его заразил своим восторгом, он говорил, что хотел бы написать книгу о Бунине. К сожалению, он ушел, не успев этого. А я тоже мечтал написать о Бунине, всем, всем, всему миру рассказать о нём!.. Кончилось тем, что всё-таки в 2000 году в ЖЗЛ издали мою книгу. Бунин ослепительный писатель, подлинный поэт прозы, мастер, каких мало. Почти каждый рассказ его - шедевр, незабываемый перл. Это своё восхищение перед ним мне и хотелось, прежде всего, передать в этой книжке.
 Оба эти гения - Чехов и Бунин - наше национальное богатство, сокровище, которое надо знать, изучать, черпать оттуда красоту мысли, великолепные картины прошлого: людей, любовь, страсти, самою смерть. Как только мы забываем о них, не обращаемся к ним, не перечитываем, так сами себя обкрадываем, теряем многое, что совсем рядом, доступно, только руку протянуть.


Извините, если кого обидел.
 

История про старый спектакль

.

Спектакль начался. Вышли несколько актёров-шизофреников. Шизофрения у актёров должна быть, всё в их жизни должно вроде бы провоцировать. Передо мной затряслись табакерки, накладные усы и накладные носы. Слышал я при этом бормотание суфлёра - надо сказать, это тоже вело к сумасшествию у неподготовленного человека, даже у зрителя. Таков был этот голос. Причём я-то сидел прямо на суфлёрской будке. Голос был женский, напряжённый - таким хорошо озвучивать порнофильмы.
В зале зашелестели фольгой и стали наливать что-то из термоса.
Актёр на сцене зарыдал и суфлёр тоже начал сморкаться и всхлипывать. Служанка, выбежавшая вперёд, была надушена духами Angel. Яростно, так, чтобы это унюхал весь партер.
Я упал на пол и стал корчиться. Товаровед из зрителей с размаху ударил меня батоном колбасы.
Меня вынесли.

Извините, если кого обидел.

История про важные умения

.

Для человека, притворяющегося знатоком русского театра чрезвычайно важно умение отличить «Женитьбу Бальзаминова» от «Свадьбы Кречинского».



Извините, если кого обидел

История про Радзинского.

Из-за массолитовского, да.
Обнажение приёма это то, когда читатель ждёт рифмы «розы», а ему говорят: «на вот, возьми её скорей!». Приёмы, которыми пользовался известный драматург и незаслуженно известный историк Эдвард Радзинский известны давно – и с того момента, когда он начал заниматься исторической романистикой, не менялись.
Собственно, это была историческая драматургия, которая использовала коммерческие лейблы – Сталин, Екатерина, Наполеон и Нерон. Составляющих истории по Радзинскому немного – это исторический анекдот, байка возведённая в ранг достоверного свидетельства. Немного секса, но много разговоров о нём. Наконец, перенесённые в другое время современные характеры – намёки на толстые современные политические обстоятельства.
Читатель, а потом и телезритель, получали историю прет-а-порте, доступную и понятную. Всё было понятно – и Древний Рим, и грузинский вождь Рима за третьим номером.
Историки пытались ругаться. Они пытались говорить, схжу. с ахматовской аргументацию. Это была давняя история - про то, что если бы Дантес, согласно теории одного пушкиниста, действительно вышел бы на дуэль в кольчуге, то потом жизнь его была бы хуже смерти. Ахматова имела в виду то, что не надо в Дантеса вкладывать мелких мыслей середины двадцатого века. Но потребителю масскульта нужно именно это - внятные ему мелкие мысли. Он хочет, чтобы рифма на слово «морозы» была угадана им правильно.
- Не надо драматизировать, - бормотали историки, - всё было не так. Не так, как вы – иначе.
И кому они пеняли – драматургу!
Одна беда – Радзинский нигде не уведомлял обывателя, что: «все действующие лица вымышлены и совпадения случайны». Они у него вымышлены на какую-то часть, а убойная сила правды, разбавленной вымыслом, всем известна.
Collapse )