Category: мода

Category was added automatically. Read all entries about "мода".

История про то, что два раза не вставать



А вот кому про пышные платья, корсеты и банки?
Ну и вообще - про самое дорогое для нас - будущее?
(Ссылка, как всегда, в конце)

Но не это меня тогда поразило в старых журналах, найденных на даче. Дело в том, что на рисунках Робида люди были одеты по моде ХIX века — мужчины в цилиндрах и сюртуках, а женщины в корсетах и пышных платьях. То есть всё техническое буйство присутствовало, а вот мужская и женская мода осталась неизменной, хотя уж во Франции-то, говорят, мода живёт один сезон.
То же самое есть, кстати, в знаменитом фильме Кубрика «Космическая Одиссея 2001 года». Там тоже один из героев ходит по экрану в пиджаке и брюках 1968 года.
Тогда я начал понимать, что тут заключена какая-то тайна: писатели, которых считали инженерами будущего, мало могли управлять самыми близкими читателю деталями будущего.



http://rara-rara.ru/menu-texts/banki_budushchego



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


Он говорит: «Я часто бываю в отчаянии. Ну, надо в этом признаться, ну отчаяние, да. Куда деваться? Скрывать-то мне уже поздно. Отчаяние, так отчаяние.
Я поэтому сейчас расскажу трагическую историю.
Страшных вещей на самом деле не так много в жизни. Даже смерть чаще всего бывает не страшной, а скучной и унылой.
Страшного я видел не так много, но то, про что я сейчас расскажу, впечатлило меня изрядно. Это не была сцена смерти или бабьего воя по покойнику.
Я сидел в популярном тогда заведении “Пироги на Дмитровке”.
Это было модное заведение среди тех, кто не знал ещё слово “хипстер”.
Не знаю уж, что там сейчас, но тогда за час сидения за столиком свитер так пропитывался табачным дымом, что вонял даже стиранный.
Там я и сидел: что пил, кого ждал — неважно.
А за соседним столиком нетрезвый человек средних лет пытался понравиться девушке.
И вот, заплетаясь, он совал ей в окольцованный нос главное событие своей жизни. Этот человек два дня и две ночи стоял в оцеплении вокруг Совета Министров РСФСР. Был у него в активе август девяносто первого, дождь и ворох надежд. Вот про это он рассказывал девушке за столиком, а та, видно, ждала кого-то.
Нос у девушки звенел пирсингом, но мой сверстник не замечал этого.
Будь ему лет на сорок больше, рассказы были бы понятнее. В фильмах Хуциева или в ужасных пьесах Визбора всегда появляется такой ветеран. В ранние шестидесятые это ветеранство было последним прибежищем положительного персонажа.
А этот посетитель, слышно даже для меня, рассказывал, что ему дали медаль как защитнику Свободной России, а девушка, меж тем, смотрела на него без видимого раздражения, с удивлением, как на говорящего таракана. Какой Белый дом? Что за медаль...
Текло сигаретным дымом под стол унижение, и не было мне мочи слушать этого искреннего приставалу.
Он был искренен, я полагаю.
Но жизнь его протухла, заездили его, как клячу. Надорвался.
Он был такой же, как я.
Свитер, по крайней мере, очень похож».



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про гламур (V)

На самом деле это история про смех в чужой комнате
Неизвестному мне гению принадлежит фраза «Смех в чужой комнате всегда громче». Гламурная культура, рассчитанная на миллионы подражательниц и подражателей, что отслеживают каждый вздох вандербильдих, на самом деле очень полезная культура. Совсем не сталкиваться с ней невозможно – спасение только в монастырских практиках и отшельничестве. Но при правильном использовании она отучает от зависти.
К гламурной культуре разные поколения относятся по-разному – родившиеся без СССР, родившиеся в СССР, рефлектирующие сорокалетние – это всё разные ощущения и разные реакции. Девушки, что замужем за Рублёво-Успенским шоссе, просто пошли кучно в девяностые. Они оттого заметны, что высший свет в Европе формировался медленно, а у нас то, что его заменяет – гламурная тусовка - сформировалась быстро, как первый блин на Масленицу. Есть ещё люди средних лет, что помнят Советскую власть, пионерские дружины и комсомольские собрания. Но это было не так важно - они помнили джинсы "Верея" (Мой покойный друг даже написал про них песню), у них на губах не обсох молочный коктейль за десять копеек. Вот для этих людей гламур стал особой темой.
Они относились к нему с иронией, потому что видели пыль, поднятую простыми девушками, но именно для этих вполне разумных людей гламур стал не только удобством.
Он стал индикатором правильности выбора. Эти люди средних лет до сих пор не уверены, правильно ли они поступили. Демонстрация предмета - стоящего на колёсах или одетого на тело, крепит дух. Экзотическая пальма, след у альпийского фуникулёра свидетельствует о том, что человек ещё жив, успешен и не надо ругаться заграничным словом "лузер". Ирония в этих людях сочеталась с завороженностью. Впрочем, гламур бывших младших научных сотрудников - особая тема. Прочь её - слишком обширна.
Из разглядывания гламура возникает у обыденного (казуального, да?) человека естественный вопрос.
Что делать?
Своё дело.
Делай, что должен, будь что будет. Не твоё дело, дорогой товарищ читатель, тот читатель, которого я себе представляю, эта ярмарка тщеславия.
Твоё дело – осмысленная жизнь. Вари сталь, пеки хлеб, жарь шашлык, начни поутру отжиматься от пола.
Смех громче в твоей собственной комнате

История про гламур (IV)

На самом деле, это история про свободу от лишних имён и названий. И, кажется, я её рассказывал год назад.
Но делать нечего, коли уж к слову пришлось.
Тем более отчасти это история о том как интересно любить своё и неинтересно заглядывать в чужое.
«Casual» очень правильным образом живёт в мире латиницы. Дело в том, что настоящий гламурный роман – это глянцевый журнал в твёрдой обложке. Названия фирм и торговые марки в таком романе не переводятся и не транскрибируются – resort hotel, так resort hotel, что уж говорить о нескончаемой череде Armani, Bluemarinе, Dolce&Gabbana…
Это длинный набор названий, который новобранец гламурного фронта учит как боевой устав – не названия, а понятия, не слова, а заклинания.
Бродский говорил о том, что свобода начинается тогда, когда забываешь отчество тирана. Понятно, что имел в виду Иосиф Александрович, но интуитивно ясно, что в России может быть один Фёдор Михайлович и один Лев Николаевич. Русская традиция Имён и Отчеств не ограничивалась Брежневым. Писатели были также тиранами высшей категории, их отчества-титулы провалились куда-то вместе с нашим Отечеством на четыре буквы. Знаменитую фразу о свободе и отчестве тирана я бы перефразировал так: свобода - это когда не знаешь подробностей личной жизни актёров и актрис. Когда не знаешь имён их жён и мужей. Не знаешь ничего о том, настоящая ли грудь у молодой певицы, где любит бывать скандально известная балерина или какова личная жизнь дочери покойного демократа.
Брысь, брысь! Чур меня, чур! Изыди!
Ведь утомительно тяжело слышать семейные новости знаменитостей, узнавать, есть ли у них собака, что они посадили рядом с загородным домом и сколько в нём комнат. Это как-то даже оскорбительно.
Такое нужно знать, только если ты собираешься жениться на Ксении Собчак. (Я бы на месте руководства КПРФ, в случае упаси Бог разорения, ссужал бы её деньгами для поддержания прежнего образа жизни – оттого что лучшего образного результата либеральных реформ девяностых не найти). Но ты, дорогой читатель, ведь правда – разглядываешь эту жизнь только на экране. Зачем тебе-то это знание?
Вот моя одноклассница вышла замуж за небедного человека. Живёт в иностранном городе, где у неё дом с садом. В саду у них есть лиса. Ночью лиса подходит к самому дому и смотрит сквозь ночь жёлтыми немигающими глазами. Поэтому мне важно знать, есть ли у моей одноклассницы собака. И ладит ли она с лисой.
Я чувствую эту историю своей.
А чужого мне не нужно.

История про гламур (II)

Вообще-то это история про светлый шоссейный путь, на котором должна стоять героиня, или же рассказывать о нём с трибуны съезда.
Был такой давний путь русской девушки-мышки с острыми зубками, что пыталась прогрызть себе путь в лучшую жизнь. Она рождалась в каком-то промышленном захолустье, потом перемещалась в областной центр. Второй марш-бросок совершался в Москву. И следующий – в Париж или Лос-Анджелес (тут престиж географии нечёток и крайняя точка не определена).
Иногда на этом пути девушка попадала в мышеловки разного типа. Теряла товарный вид, уставала от жизни или случалось что похуже. Иногда она оказывалась в неправильное время в неправильном месте.
Тогда у новых Золушек появлялись лишние, совершенно не эротические, дырки в теле или они отжимались на горящих сухожилиях во взорванных «Мерседесах».
Это были неизбежные издержки пути. Кстати, давно описанные – в том числе талантливым человеком Наталией Медведевой.
Долетевшие до цели бомбардировщики садились на извилистое Рублёвское шоссе девяностых. Это не отменяло синего брачного свидетельства – американского паспорта, Лос-Анджелеса и прочего. Литературное районирование престижной Москвы кончается Рублёвским шоссе.
Это конец московского пути для Золушки нового времени. Там уже живёт не одна известная писательница, и культурный бомонд прошлого, мемуаристику кремлёвских жён перекрывает другая культура. Это гламурная культура нового времени.
Что такое «гламур» подлинно никому не известно. Понятно, что последние месяцы антонимом к слову «гламурно» употребляется слово «готично». А это только показывает, какая восхитительная разруха у людей в головах. Мне вот кажется, что «гламур» - просто оптически привлекательная часть высшего света, со всем прилежащим – тряпками, машинами и яхтами. Потому что есть всякие гобсеки, они светские - но не гламурные. Но на досуге я обязуюсь придумать более формальное определение.
Неизвестно что точно написано на знамёнах, но война за гламур идёт. Сейчас стали говорить о книге «Casual» Оксаны Робски – где сюжет прост и уныл, муж-жертва-разборки, собственное дело – кривое и недоделанное, перечисление подруг и домработниц, и только несколько последних страниц, как симулированный оргазм, героиня подарит новому прекрасному принцу.
Это прелесть коротких предложений и эстетика разговорника – она сказала, я пойду, мы поедем, дайте вон ту белую (синюю, красную) блузку (рубашку, сарафан), у меня очень болит голова (нога, душа). И, если на обложке написано что-то про «коктейль из тонкой женской иронии и скромного обаяния российской буржуазии» - то не верьте глазам своим. Я читал, за базар отвечаю. Проблема там с толщиной иронии, а российская буржуазия не скромна, и очень не обаятельна. Боюсь даже, что прослойку нуворишей с трудом можно назвать буржуазией в европейском смысле этого слова.
Но это очень хороший повод к разговору о гламуре вообще.

История про ночь на Ивана Купалу (XХV)

....Итак, у мостика сидела девушка.
Сначала мы решили, что она голая – ан нет, было на ней какое-то платье – из тех что светятся фиолетовым светом в разных ночных клубах. Рядом сидели два человека в шляпах с пчелиными сетками. Где-то я их видел, но не помнил, где.
Да и это стало неважно, потому что девушка запела:

Лапти старые уйдуть,
А к нам новые придуть.
Беда старая уйдёть,
А к нам новая придёть.


Мы прибавили шагу, чтобы пройти странной троицы как можно быстрее. Понятно, что именно они и пускали по реке водоплавающие свечи. Но только мы поравнялись с этими ночными людьми, как они запели все вместе – тихо, но как-то довольно злобно:


Ещё что кому до нас,
Когда праздничек у нас!
Завтра праздничек у нас –
Иванов день!
Уж как все люди капустку
Заламывали,
Уж как я ли молода,
В огороде была.
Уж как я за кочан, а кочан закричал,
Уж как я кочан ломить,
А кочан в борозду валить:
«Хоть бороздушка узенька –
Уляжемся!
Хоть и ночушка маленька –
Понаебаемся!».


Последние стихи они подхватили задорно, и под конец все трое неприлично хрюкнули. Я, проходя мимо, заглянул в лицо девушке и отшатнулся. Лет ей было, наверное, девяносто – морщины покрывали щёки, на лбу была бородавка, нос торчал крючком – но что всего удивительнее, весь он, от одной ноздри до другой, был покрыт многочисленными кольцами пирсинга.


Извините, если кого обидел.

История о бренности рекламы.

Нет ничего более странного, чем старая, устаревшая реклама. Ещё при жизни Советской власти, появившаяся в телевизоре, она была робкой и наивной. Даже ролики, импортированные из другого мира были совсем другие. Девяностые только что начались, а семидесятые ещё не казались антикварным прошлым. Причём, то, что рекламировалось тогда, за малым исключением не пропало с рынка ныне.
Вот девушка с волосами мотая своим каре ходит по спортивной раздевалке и открывает шкафчики.
Открывает, перебирает стоящие в них флаконы.
- Шампунь и кондиционер в одном флаконе! Видаль Сасун! Я мою голову и иду!
Девушка встряхивает волосами и исчезает.
Видаль Сасун.
- Видал - сосун? – И, правда, сосун...
Такой сосун. Сидит себе в уголочке и что-то сосёт.
Слово «кондиционер» было крепко привинчено к огромным шкафам на подоконниках. На радиаторах тех из них, что жили на первых этажах всегда радостно выводилось неприличное слово. Какие-то особенные у них были радиаторы, особенно восприимчивые к гвоздям и палкам.
Кстати, даже моя одноклассница, работавшая в салоне мадам Роше мужским мастером, не знала, что такое кондиционер.
Воздух, говорит, охлаждает...
Дура.
А я вот уже тогда знал слово «престидижитатор».
Была и другая реклама. В полутёмной комнате, уставленной компьютерами, факсами и кнопочными телефонами, появлялся молодой бизнесмен.
Ну о-очень такой бизнесмен. Садится за стол, где его уже ждет чашечка кофе (поверх деловых бумаг), и раскрывает газету. Это «Коммерсантъ». Утробный голос за кадром произносит:
- Начните новую неделю со свежего «Коммерсанта»!
Знакомцы мои из финансового института (ныне Финансовой Академии) для своего новогоднего вечера припасли репризу.
За столом, покрытым белой скатертью, сидит элегантный молодой человек во фраке. К нему подходит другой, такой же элегантный, но с полотенцем через руку. Через минуту из-за кулис выносят третьего, разительно похожего на готовящегося к трапезе. Выносят и кладут на стол.
Сидящий поднимает вилку и ножик.
- Начните новую неделю со свежего «Коммерсанта»!

История про город Е-бург.

Однажды, путешествуя в город Свердловск, я вдруг понял, что целые месяцы моей жизни прошли в поездах. И вот, тогда я добавил несколько дополнительных дней к этому сроку, путешествуя в город, который модно теперь называть неприличным именем Е-бург. Перемещаясь по этому городу, я сначала промахнулся мимо того места, где стоял знаменитый Ипатьевский дом. Не нашёл я никакого Ипатьевского дома и начал размышлять о судьбах Империи и о её достопримечательностях. Тем более, перед отъездом всех я спрашивал, что нужно посмотреть в городе Е-бурге, чтобы продолжать числится образованным человеком. Никто ничего не говорил, и я боялся - ведь спросят потом: а ты видел памятник Саше с Уралмаша, или там что ещё, и если ответишь «нет», скажут не великий ты писатель земли русской, а фиг собачачий. Так и остался я в неведении насчёт Е-бурга, уже и устал насчёт этого Е-бурга спрашивать - две дамы даже оскорбились, как, говорят, смеешь ты нас спрашивать этакие гадости, ты бы нас ещё про достопримечательности города Х-вска спросил. Поэтому я понял, что у меня наступило время имперской невезуки.
И от обвинений в невежестве мне не отмазаться.
Но тут я увидел искомое место. Сейчас этот храм уже построен, и говорят о нём много разнного. Там, в этом месте, на краю огромного сугроба, стояли два больших креста, часовня, а на земле лежали несколько плит с торжественными надписями. Рядом строили Храм на крови. По случаю субботы через пустую стройку можно было пройти, и я спрямил путь через этот большой сугроб. Ярко светило солнце, текла по улице грязная жижа. Это весна струилась по чёрному льду, а Е-бург казался мне грязным и скучным. Так всегда бывает, когда у тебя промокли ноги, и в чужом городе тебе никто неизвестен.
Оттого пришлось идти в местный зоопарк – традиция, которой я придерживаюсь во всех городах с любыми названия – модными и не модными.
Но об этом зоопарке совсем иная история, которую я расскажу в следующий раз.