Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

История про то, что два раза не вставать

А вот кому свежего Карлсона? (Трагическую историю написания которого я рассказывал в прежнем посте).


УБИЙСТВО НА УЛИЦЕ ГЕНЕРАЛА КОРГИНА


Кто в нашем уездном казачестве прибрал к рукам
казённые суммы, и кто увёл лошадей исправника,
― уж на что это, кажется, мудреные вопросы, а какая-то догадка и здесь возможна.
Николай Лесков, «Сельское кладбище».




― Что это там? ― спросил Шуйский. ― Здание больно неприятное.
― Так это морг напротив. Там, за забором, больница святого Евстафия, бывшая имени Коминтерна, ― ответил я.
― Это многое объясняет. Вы ж математик, обожаете загадки ребусы? Вам, должно быть, приятно разгадывать кроссворды с фрагментами… Вы знаете, что такое кроссворд с фрагментами?
Я не знал.
― Ну так это, ― продолжил Шуйский, ― часть советской жизни. Интеллектуалы, ну, то, что называлось тогда «советскими интеллигентами», выписывали на дом журнал, в котором были не просто вопросы, а вопросы с картинками и цитатами.
Мы стояли на прекрасном весеннем ветерке у окна. Остальное казалось менее прекрасным. Окно было выбито, квартира разгромлена, а на полу мелом обвели контур. Шуйский высунулся наружу и потрогал жёлтую газовую трубу, проложенную вдоль дома. Результатом он явно остался недоволен.
Я познакомился с Шуйским странно ― в книжном магазине. Нас объединила страсть к бумажным книгам, которые сейчас мало кто покупал. Мы одновременно схватились за один и тот же том Герцена величиной с могильную плиту, а потом одновременно (из уважения друг к другу) отняли руки. Книга ударилась в пол антикварного магазина, подняв облако пыли.
Шуйский происходил из богатой семьи, но как-то внезапно обеднел (он не рассказывал о подробностях), От былого достатка за ним числилась только большая квартира в сталинском доме на Садовом кольце. Он сдавал её, а сам жил в крохотной комнатке на бульварах.
Как-то мы сидели вместе с ним в кофейне и беседовали о теории струн и формальной логике. Шуйский меланхолично сказал, что построение логических цепочек напрасно обожествляют. У него был знакомый шахматист, который уверял, что в шахматном уме нет ничего интересного. «Умеющий играть в шахматы всего лишь умеет играть в шахматы», ― сообщил мне Шуйский. И прибавил:
― А последователи этой недотыкомки в шапке с двумя козырьками напрасно хвалятся дедукцией, не умея отличить её от индукции и абдукции. Им невдомёк, что индукция довольно точна, а….
Я смотрел на экран огромного телевизора, в котором чередой рассказывали об успехах нашего градоначальника. Успехи логично сменились происшествиями, и перед тем, как рассказать о погоде, ведущий налил немного крови нам в блюдца.
― Убийство на улице генерала Коргина, ― произнёс ведущий и вдруг исчез. Его заменил вид старой пятиэтажки, рядом с которой стоял возбуждённый человек в тельняшке и делал такие движения руками, будто обнимал невидимую женщину. Сперва я принял его за дворника, но, оказалось, что это сосед-очевидец. Телевизионный человек с явным удовольствием произнёс слова «расчленённое тело», а моряка заменила женщина с сильно увеличенными губами, наряженная в синий китель, взятый напрокат из «Звёздных войн». Она хмуро сказала, что всё под контролем.
Я обнаружил, что Шуйский внимательно смотрит на экран.
― Когда Алиса говорит, что всё под контролем, это значит, что следственный комитет в полном недоумении, ― ответил Шуйский на незаданный вопрос. ― Если вы поняли, это ― эвфемизм.
― Вы её знаете?
Но он уже не слушал.
― Поедем-ка туда. Перед нами задача не шахматная, а настоящая.
Я и раньше знал, что Шуйский имел знакомства в полиции, но обнаружил, что его знала вся следственная группа. Одни улыбались Шуйскому искреннее, а другие ― кисло, будто объелись мочёными яблоками.
Он обернулся ко мне:
― Запомните, худого следователя зовут «Колобок», толстого ― «Дрищ», ― по-моему, очень легко запомнить. При этом «Колобок» ― фамилия, а «Дрищ» ― нет.
Мне показалось, что следственная бригада хрюкнула в свои маски. Главных действительно было двое ― толстый и тонкий. По мне, так они смотрелись как Пат и Паташон. Шуйскому (а заодно и мне) они рассказали, что тут жила пенсионерка Полосухер вместе с дочерью. Соседи услышали страшный шум поутру, но когда приехал наряд, крики стихли. Дверь всё же вскрыли, и наряд с грустью увидел разгром, побоище и труп несчастной Полосухер с рублеными ранами. Когда его поднимали, то у него отвалилась не только голова, но и ноги. Дочь никак не могли найти. Ничего живого не осталось в квартире, под окном лежала дохлая кошка, и даже горшки с геранью были безжалостно разбиты.
Шуйский перестал пялиться на пейзаж за окном и сказал:
― Где несчастная женщина мне понятно, но куда интереснее мотив.
Толстый следователь отвечал, что подозреваемые очевидны.
― Мммм?
― Это толкинисты. Полосухер жила гаданиями, картами Таро и ругалась с толкинистами на их сайтах. Все знают, что толкинисты вооружены.
― Но отчего не предположить, что это новый Раскольников?
― Деньги не тронуты. Вот под столом рассыпаны.
― А, ну так это петлюровцы! Ведь Полосухер рубили шашками, как на Гражданской войне? Так вот, это ― погром. Хотя нет, возможно, всё же Раскольников…
Толстый следователь понял, что над ним издеваются и обиженно засопел. Худой, впрочем, захихикал. В пальцах у худого был странный и очень длинный волос.
― Труп дочери в туалете, ― меланхолично сказал Шуйский.
― Мы смотрели!
― Он в шкафу за унитазом. Но не тратьте времени, она умерла своей смертью, если можно считать астматический припадок чьей-то собственностью, ― произнеся это, Шуйский потянул меня прочь из квартиры.
― А как вы догадались насчёт дочери? ― спросил я Шуйского.
― Тут и догадываться нечего. Как вы думаете, куда можно спрятаться в современной квартире? Да, только туда. Достаточно было посмотреть на ингалятор у зеркала, и второй ― на столе. Бедняжка испугалась и спряталась в шкафу, и там у неё начался приступ. Но это всё индукция, и не так интересно.
Мы выбрались из подъезда на свежий воздух, и Шуйский остановился и стал издали изучать кусты.
― Хотите посмотреть поближе?
― Вы бы мне ещё предложили ползать на четвереньках и принюхиваться к окуркам. Это очень оскорбительно. Мне больше нравится думать, а не тыкать пальцами в старые собачьи какашки. И так видно, что кусты поломаны.
Шуйский всмотрелся вдаль, перевёл взгляд на окна, откуда на свободу рвались занавески, потом снова прикинул что-то, и вдруг довольно сухо попрощался со мной. Шуйский лёг в такси, как вампир в гроб, и исчез.

Однако на следующее утро мы снова встретились в кофейне, на тех же местах перед телевизором. Ведущий новостей объявил, что наши доблестные правоохранители нашли убийцу. В квартире пенсионерки обнаружили обезьянью шерсть, а потом вышли на соседа, что привёз обезьяну из Африки, где исполнял интернациональный долг. Теперь полицейские искали по всему городу сбежавшую обезьяну-убийцу.
― Ах, как это нехорошо, ― произнёс Шуйский у меня над ухом, ― они будут мучать этого старого дурака. И никто из них так и не понял, кто убил кошку мадам Полосухер. Надо торопиться.
В этот момент телефон его завибрировал.
― А вот и наша полиция, ― Шуйский был отчего-то очень доволен. ― Приглашаю вас на улицу Коргина, там мы и спасём этого моряка.
Рядом с уже знакомым мне местом нас ждал худой полицейский вместе с каким-то человеком в спецовке. В руках у мастерового был пластиковый ящик, какие носят с собой сантехники.
Мы свернули с улицы в какой-то проулок и пошли между гаражами. Пахло тут отвратительно, да и пейзаж мало напоминал картины Ватто.
Шуйский сверялся с каким-то одним известным его маршрутом. Наконец, он указал нам на ржавую дверь. Худой следователь мигнул слесарю, и тот вскрыл замок.
Гараж был пуст, только посередине, в лучах солнца, что пробивались через дырявую крышу, лежал мотор, похожий на мотоциклетный. На оси, торчавшей из центра агрегата, были видны обломанные лопасти.
Мы столпились в внутри, ничего не понимая. Уверен был лишь Шуйский. Он внимательно осмотрел сперва дыру в потолке, затем мотор, а потом обернулся к Колобку:
― Вот ваш убийца.
Тот захлопал глазами, а Шуйский повторил ему, как ребёнку, указывая на помятое железо:
― Вот, вот.

И вот мы снова сидели в кофейне. Пока я ждал Шуйского, в новостях появился старик в тельняшке, которого выпихивали из отделения полиции, а он вращал безумными глазами и отпихивал от себя микрофон. Про загадочную находку в гараже не было сказано ничего.
― У вас есть травмат? ― спросил Шуйский, стремительно появившись у нашего обычного столика.
― Травмат? Да откуда? Зачем?
― На всякий случай. Я сделал одно объявление на аэродинамическом форуме, где пасутся одни задроты-ботаники, но всяко может случиться. Ладно, хоть возьмите вилку в руку. У нас гость.
Действительно, в кафе появился юноша довольно субтильного вида. Он испуганно озирался. Кажется, не только травматический пистолет, но и вилка не понадобятся.
― Я по объявлению, ― юноша вытянул шею. ― Мотор у вас?
― Разумеется, ― весело ответил Шуйский. ― Но гараж придётся чинить, и я бы хотел, чтобы вы оплатили хозяину ремонт.
Тот радостно закивал.
― А теперь расскажите, куда вы дели вашего напарника?
Юноша попытался вскочить, но Шуйский вовремя наступил на полу его плаща, так что наш гость рухнул обратно на стул.
― Николай Алексеевич умер. Вчера, в больнице.
И молодой человек стал рассказывать. Оказалось, что наш гость вместе со своим школьным учителем, Николаем Алексеевичем Карлсоном, построили уникальный двигатель, мощный и бесшумный, работающий на мочёном песке. С помощью такого мотора человек мог летать не хуже вертолёта.
Николай Алексеевич собрал соосную (при этих словах Шуйский зацокал языком) схему с двумя пропеллерами, приделал всё это на спину, и отправился в первый, и, как оказалось, в последний полёт.
Но едва он поднялся в воздух, чья-то обезьяна, наблюдавшая за ним с балкона, принялась швыряться в изобретателя всем, что попадалось под руку. Видимо, она-таки попала в мотор и что-то пошло не так. Николай Алексеевич, потеряв управление, влетел в верхнее окно пятиэтажки. Карлсон носился по квартире, как случайно залетевшая в форточку птица. Его помощник взобрался туда по газовой трубе и в ужасе смотрел, как учитель бьётся о стены, а лопасти пропеллера рубят всё, что попадается им на пути. Наконец, Карлсон случайно попал во второе окно и вывалился вон. Ремни порвались, и изобретатель упал в кусты. Двигатель же продолжил полёт и исчез.
Несчастный юноша оттащил бесчувственного учителя в больницу святого Евстафия, бывшую Коминтерна. Врачи два дня боролись за его жизнь, но, как говорится, оказались бессильны. Наш собеседник, сущий малыш с виду, оказавшийся соучастником страшного дела, зарыдал.
― А, не расстраивайтесь, ― Шуйский похлопал его по плечу. ― Я уже позвонил одному знакомому, он возьмёт вас в свою лабораторию. Виновник погиб, двигатель майор Колобок отвезёт в «Роскосмос», а Полосухер и её дочь похоронят за государственный счёт. Что ещё? Квартира достанется её родственнику из Киева, но не знаю, сумеет ли он вступить в права наследства из-за карантина.
Меня занимает другое: где всё это время была обезьяна?
Вот настоящая загадка, а всё это мне уже скучно.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



Меня всегда утомляла эстетика разговоров «поравалить». Вот бормочет эти слова твой друг и десять лет никак не удосужится сходить за паспортом.
Он бормочет это уже не годами, а десятилетиями, и ты начинаешь чувствовать себя соучастником этой пошлости.
Забегая вперёд, скажу, что это и к бегству из Facebook относится.
Бежать надо быстро и споро, не ведя репортажей, и, как советует великое собрание сюжетов «1001 и одна ночь», «взяв вещи лёгкие и ценой дорогие».
Впрочем, лучшая история, которую я про это знаю, случилась в середине девяностых.
Я тогда ходил по ночам разговаривать (и употреблять алкогольные напитки) в один из ларьков на Калининском проспекте. (Там людей без высшего образования вовсе не было, и в основном всякую дрянь вроде хуёв из плохой резины, фальшивых часов и видеокассет продавали кандидаты и доктора ненужных наук)
Это место, по крайней мере весь торговый ряд вдоль проспекта, держали, разумеется, бандиты.
Так вот, в соседнем ларьке одна семья торговала джинсами: муж подменял жену ночью, а сын-студент помогал им во всякое время.
Раз в неделю (не помню точно когда) они приезжали за деньгами и привозили товар.
Однажды они появились, а ларёк оказался закрыт. На окнах висят те стальные щиты, что навешивались на ночь - даже когда продавцы сидели внутри.
Одним словом, ничего не видно. Стукнулись хозяева-бандиты к моим друзьям. Те ничего не знают, но доложили, что соседи вчера ещё работали.
Наконец, хозяева вскрыли ларёк, там, разумеется, нет ни джинсов, ни выручки. Нет вообще ничего, даже пол выметен.
Ломанулись братки дорогие по адресу прописки. А там, оказывается, квартира уже три месяца как продана.
Ну, потом бандиты узнали у ментов, что вся эта семья в тот момент, когда они пилили щиты на ларьке, регистрировалась на рейс в Мельбурн.
Так, по крайней мере, мне рассказывал Дмитрий Борисович С., пока я разливал принесённое.
И то верно – не любо, не слушай, а врать не мешай.



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.


Пословица


В прошлый раз зашёл разговор о странном акте отречения от Отечества, которое принимает формы совершенно театральные. Но надо признаться, что и любовь Отечества бывает довольно своеобразна. Сейчас в Уголовном кодексе есть 275-я статья, которая называется «Государственная измена». Сегодня формулировки куда глаже, чем в прежние времена. А в прежние времена это и называлось-то отчётливее: «Измена Родине». 64-я статья советского уголовного кодекса перечисляла более широкий список: ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР: переход на сторону врага, шпионаж, выдача государственной или военной тайны иностранному государству, бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно заговор с целью захвата власти. Тут интересен именно оборот «бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР».




http://rara-rara.ru/menu-texts/nevozvrashchency


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


Он говорит: «Я всегда завидовал людям, что умели брать взятки. Нет, разумеется, я завидовал не вымогателям, не упырям, что сосут последнюю, ржавую от испуга кровь обывателя. Я завидовал людям, что умеют поставить свою жизнь так, что на них сыплются земные и прочие блага за проделанную работу. И сам я делал подарки здешнему хирургу, собравшему меня по частям, благодаря которому я сохранил количество ног, обычное для человеческих особей.
Несколько раз я ожидал материальной благодарности такого рода, но оказывался в странном положении, о котором я сейчас расскажу.
Итак, всё было криво, гадко, причём в несостоявшемся меня подозревали с гораздо большим усердием, чем в настоящих грехах.
Однако случилось странное — мне обещали каких-то денег, я отработал их и стал ждать немедленного и безусловного обогащения. Но дата выплаты отдалялась, срока отсрачивались, встречи откладывались. Наконец, я увидел своего заказчика.
Мы мило поговорили, обменялись новостями и анекдотами, и вот он начал грузиться в машину. Я остался на тротуаре один, и ко мне вернулась забытая было цитата.
Однажды, когда был ещё жив литературовед Лебедев, он спросил студентов, откуда взят приведённый им текст. Студенты были образованные и сразу закричали слова “коляска” и “Гоголь”.
Вот она: “Чертокуцкий очень помнил, что выиграл много, но руками не взял ничего и, вставши из-за стола, долго стоял в положении человека, у которого в кармане нет носового платка”».


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


вот, кстати, вопрос: как добывать грибы?
Не в смысле - где, а срезать или срывать?
Вот вопрос, достойный Гамлета.
Я в своей долгой и беспутной жизни видел две школы - одна была основана на том, что грибницу нельзя разрушать, и поэтому комель нужно оставить в земле, срезав аккуратно ножку.
Вторая школа говорила, что оставшаяся в земле часть ножки загнивает, и ещё больше разрушает грибницу. Представители этой школы были неоднороды - одни считали, что гриб нужно как бы вывинчивать из земли (тут просится мысль, что возникли два лагеря - по часовой или против часовой стрелки, но нет, это лишь моё воображение). Другие просто срывали грибы, да и дело с концом.
Я подозревал срывателей в жадности - вдруг им просто хочется побольше белого грибного тела. И не хочется делать лишних движений, хлопать по карманах в поисках ножа и всё такое.
Впрочем, срезателей я подозревал в том, что им просто нравится ходить по лесу с ножами.
Однако среди тех и других обнаружились учёные-биологи, некоторые даже с учёными степенями. Они, впрочем, невнятно обосновывали свой выбор, но напирали на то, что их степени и дипломы позволяют судить об этом основательно. И все они смотрели на меня, как на убийцу, когда я говорил, что пришёл из противоположного лагеря.
Впрочем, уже, чем на убийцу - как на человека, который разлил по лесу тонну солярки.
Теперь там не вырастет ничего, кроме плесени.
Я устал метаться между этими двумя полюсами.
Люблю лисички - они этот вопрос не ставят.
А у вас как на этом фронте?

Извините, если кого обидел

История про телефон

i_036 Среди разговоров о двойном ностальгическом смысле языку и всяких фразах-перевёртышах типа «распечатал письмо» и «мальчик в клубе склеил модель» вдруг вспомнил, что во времена моего детства в СССР была нехитрая забава.
Я застал телефонное хулиганство - сейчас-то телефонное хулиганство как-то перевелось, оно больше заместилось разного рода мошенниками.
А вот тогда это было чистой бескорыстной забавой моих одноклассников.
Они звонили по случайным номерам и говорили:
- С телефонной станции беспокоят... Какой длины у вас телефонный шнур?
Им отвечали, к примеру:
– Пять метров.
– Засуньте себе его в жопу.
Спустя десять минут по тому же снова раздавался звонок:
- Вам хулиганы звонили?
– Да!
– Предлагали телефонный шнур в жопу засунуть?
– Да!
– Мы их поймали, можете вынимать.
Это было занятием столь идиотским, что сейчас, когда я это случайно вспомнил, у меня не возникло ни стыда, ни раздражения. Всё это и тогда было и ныне осталось в какой-то другой, абсурдной реальности, где Тикакеев убивает Каратыгина огурцом.
Да шнур у современных телефонов редко встретишь.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

АНТИБАНЯ

Один известный русский писатель описывал баню с недобрым, опасливым восхищением: «Когда мы растворили дверь в самую баню, я думал, что мы вошли в ад. Представьте себе комнату шагов в двенадцать длиною и такой же ширины, в которую набилось, может быть, до ста человек разом, и уж по крайней мере, наверно, восемьдесят, потому что арестанты разделены были всего на две смены, а всех нас пришло в баню до двухсот человек. Пар, застилающий глаза, копоть, грязь, теснота до такой степени, что негде поставить ногу. Я испугался и хотел вернуться назад, но Петров тотчас же ободрил меня.
Кое-как, с величайшими затруднениями, протеснились мы до лавок через головы рассевшихся на полу людей, прося их нагнуться, чтоб нам можно было пройти.
Но места на лавках все были заняты. Петров объявил мне, что надо купить место, и тотчас же вступил в торг с арестантом, поместившимся у окошка. За копейку тот уступил свое место, немедленно получил от Петрова деньги, которые тот нёс, зажав в кулаке, предусмотрительно взяв их с собою в баню, и тотчас же юркнул под лавку прямо под моё место, где было темно, грязно и где липкая сырость наросла везде чуть не на полпальца. Но места и под лавками были все заняты; там тоже копошился народ. На всем полу не было местечка в ладонь, где бы не сидели скрючившись арестанты, плескаясь из своих шаек.
Другие стояли между них торчком и, держа в руках свои шайки, мылись стоя; грязная вода стекала с них прямо на бритые головы сидевших внизу. На полке и на всех уступах, ведущих к нему, сидели, съежившись и скрючившись, мывшиеся.
Но мылись мало. Простолюдины мало моются горячей водой и мылом; они только страшно парятся и потом обливаются холодной водой - вот и вся баня. Веников пятьдесят на полке подымалось и опускалось разом; все хлестались до опьянения. Пару поддавали поминутно. Это был уж не жар; это было пекло. Все это орало и гоготало, при звуке ста цепей, волочившихся по полу... Иные, желая пройти, запутывались в чужих цепях и сами задевали по головам сидевших ниже, падали, ругались и увлекали за собой задетых. Грязь лилась со всех сторон. Все были в каком-то опьянелом, в каком-то возбужденном состоянии духа; раздавались визги и крики. У окошка в предбаннике, откуда подавали воду, шла ругань, теснота, целая свалка. Полученная горячая вода расплескивалась на головы сидевших на полу, прежде чем её доносили до места.
Нет-нет, а в окно или в притворенную дверь выглянет усатое лицо солдата, с ружьем в руке, высматривающего, нет ли беспорядков. Обритые головы и распаренные докрасна тела арестантов казались еще уродливее. На распаренной спине обыкновенно ярко выступают рубцы от полученных когда-то ударов плетей и палок, так что теперь все эти спины казались вновь израненными. Страшные рубцы! У меня мороз прошел по коже, смотря на них. Поддадут - и пар застелет густым, горячим облаком всю баню; все загогочет, закричит. Из облака пара замелькают избитые спины, бритые головы, скрюченные руки, ноги; а в довершение Исай Фомич гогочет во всё горло на самом высоком полке. Он варится до беспамятства, но, кажется, никакой жар не может насытить его; за копейку он нанимает парильщика, но тот наконец не выдерживает, бросает веник и бежит отливаться холодной водой. Исай Фомич не унывает и нанимает другого, третьего: он уже решается для такого случая не смотреть на издержки и сменяет до пяти парильщиков. «Здоров париться, молодец Исай Фомич!» - кричат ему снизу арестанты. Исай Фомич сам чувствует, что в эту минуту он выше всех и заткнул всех их за пояс; он торжествует и резким, сумасшедшим голосом выкрикивает свою арию: ля-ля-ля-ля-ля, покрывающую все голоса. Мне пришло на ум, что если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то оно очень будет похоже на это место. Я не утерпел, чтоб не сообщить эту догадку Петрову; он только поглядел кругом и промолчал».
Парадокс этого описания был в следующем.
Многие люди ему ужаснулись, но как бы не просто ужаснулись, а ужаснулись со смесью восхищения.
Дескать, и так вот бывает, и люди живут, и в Бога верят, и всюду жизнь, как на картине художника Ярошенко.
А то ведь сам автор этих строк, писатель Фёдор Достоевский был подозреваем, что он жену убил, и вовсе не за идеи какие очутился в этой бане, а за невинную кровь.
Потом из этой сцены много что выводили – и то, что это вся русская жизнь тут между строк и лавок попрятана, и что вот как она ужасна, или, наоборот, прекрасна в своём отчаянии.
Другой писатель описал острожную баню лет сто спустя. Тут уж времена были иные – не забалуешь.
И этот писатель сделал это в книге своих историй о Колыме.
Звали писателя Варлам Шаламов.
Про баню он пишет горько – потому что лагерь для него «обратный мир», в котором рай вольной бани должен, стало быть, превратиться в ад.
Вот он замечает: «В тех недобрых шутках, которыми только лагерь умеет шутить, баню часто называют «произволом». «Фраера кричат: произвол! – начальник в баню гонит» – это обычная, традиционная, так сказать, ирония, идущая от блатных, чутко все замечающих. В этом шутливом замечании скрыта горькая правда.
Баня всегда отрицательное событие для заключенных, отягчающее их быт. Это наблюдение есть ещё одно из свидетельств того смещения масштабов, которое представляется самым главным, самым основным качеством, которым лагерь наделяет человека, попавшего туда и отбывающего там срок наказания, «термин», как выражался Достоевский.
Казалось бы, как это может быть? Уклонение от бани – это постоянный предмет недоумения врачей и всех начальников, которые видят в этом банном абсентеизме род протеста, нарушения дисциплины, некоего вызова лагерному режиму. Но факт есть факт. И годами проведение бани – это событие в лагере. Мобилизуется, инструктируется конвой, все начальники лично принимают участие в уловлении уклоняющихся. О врачах и говорить нечего. Провести баню и дезинфицировать бельё в дезкамере – это прямая служебная обязанность санитарной части. Вся низшая лагерная администрация из заключенных (старосты, нарядчики) также оставляют все дела и занимаются только баней. Наконец, производственное начальство тоже неизбежно вовлечено в этот великий вопрос. Целый ряд производственных мер применяется в дни бани (их три в месяц).
И в эти дни все на ногах с раннего утра до поздней ночи».
Но это ещё не всё – мы знаем, что банные хлопоты, особенно, когда для человека не время тянется, а срок идёт,  могу быть осмысленны и приятны.
Дело в том, что тут и заключена  страшная сшибка: с одной стороны, баня – это жизнь, очищения ото всякой дряни, оздоровление и общая услада организму, с другой стороны – крайности сходятся и эту усладу можно обратить в ужас неимоверный.
Шаламов даже вспоминает русскую поговорку: «Счастливый, как из бани», и с ней соглашается, потому как вымытое тело одно из самых прекрасных ощущений дажеи у человека больного, и сам себя, или читателя, спрашивает: «Неужели разум потерян у людей до такой степени, что они не понимают, не хотят понимать, что без вшей лучше, чем со вшами?» Тут, правда, разговор перетекает на вшей, потому что вшей всегда много, и выводить их можно только в специальной дезкамере, то есть в дезинфекционной камере.
И тут  же Шаламов продолжает, что десяток вшей это ничего, да вот только         беспокойство в узилище вызывает лишь тот случай, когда «шерстяной свитер ворочается сам по себе, сотрясаемый угнездившимися там вшами».
И всё же люди воротят нос и от бани, и от избавления от этой вшивой напасти – «первым «но» является то, что для бани выходных дней не устраивается. В баню водят или после работы, или до работы. А после многих часов работы на морозе (да и летом не легче), когда все помыслы и надежды сосредоточены на желании как-нибудь скорей добраться до нар, до пищи и заснуть – банная задержка почти невыносима. Баня всегда на значительном расстоянии от жилья. Это потому, что та же самая баня служит не только заключенным – вольнонаемные с поселка моются там же, и она обычно расположена не в лагере, а на поселке вольнонаемных.
Задержка в бане – это вовсе не какой-нибудь час, отводимый на мытьё и дезинфекцию вещей. Народу моется много, партия за партией, и все опоздавшие (их везут в баню прямо с работы, не завозя в лагерь, ибо там они разбегутся и найдут какой-нибудь способ укрыться от бани) ждут на морозе очереди. В большие морозы начальство старается сократить пребывание арестантов на улице – их пускают в раздевалку, в которой места на 10 – 15 человек, и туда сгоняют сотню людей в верхней одежде. Раздевалка не отапливается или отапливается плохо. Все мешается вместе – голые и одетые в полушубки, все толчется, ругается, гудит. Пользуясь шумом и теснотой, и воры и не воры крадут вещи товарищей (пришли ведь другие, отдельно живущие бригады – найти краденое никогда нельзя).
Сдать вещи никуда нельзя.
Вторым или, вернее – третьим «но» является то, что, пока бригада моется в бане, обслуга обязана – при контроле санитарной части – сделать уборку барака – подмести, вымыть, выбросить все лишнее. Эти выбрасывания лишнего производятся беспощадно. Но ведь каждая тряпка дорога в лагере, и немало энергии надо потратить, чтоб иметь запасные рукавицы, запасные портянки, не говоря уж о другом, менее портативном, о продуктах и говорить нечего. Все это исчезает бесследно и на законном основании, пока идет баня. С собой же на работу и потом в баню брать запасные вещи бесполезно – их быстро усмотрит зоркий и наметанный глаз блатарей. Любому вору хоть закурить да дадут за какие-либо рукавички или портянки.
Человеку свойственно быстро обрастать мелкими вещами, будь он нищий или какой-нибудь лауреат – все равно. При каждом переезде (вовсе не тюремного характера) у всякого обнаруживается столько мелких вещей, что диву даешься – откуда могло столько собраться. И вот эти вещи дарятся, продаются, выбрасываются, достигая с великим трудом того уровня в чемодане, который позволяет захлопнуть крышку. Обрастает так и арестант. Ведь он рабочий – ему надо иметь и иголку, и материал для заплат, и лишнюю старую миску, может быть. Все это выбрасывалось, и после каждой бани все вновь заводили «хозяйство», если не успевали заранее забить все это куда-нибудь глубоко в снег, чтобы вытащить через сутки.
Во времена Достоевского в бане давали одну шайку горячей воды (остальное покупалось фраерами). Норма эта сохранилась и по сей день. Деревянная шайка не очень горячей воды и жгучие, прилипающие к пальцам куски льда, наваленного в бочку, – неограниченно. Шайка одна, никакого второго ушата для того, чтобы развести воду, не дается. Стало быть, горячая вода остужается кусками льда, и это вся порция воды, которой должен вымыть арестант голову и тело. Летом вместо льда дается холодная вода, все-таки вода, а не лед.
Положим, арестант должен уметь вымыться любым количеством воды – от ложки до цистерны. Если воды – ложка, он промоет слипшиеся гнойные глаза и будет считать туалет законченным. Если цистерна – будет брызгать на соседей, менять воду каждую минуту и как-нибудь ухитрится употребить в положенное время свою порцию. На кружку, черпак или таз тоже существует свой расчет и негласная техническая инструкция.
Все это показывает остроумие в разрешении такого бытового вопроса, как банный.
Но, конечно, не решает вопроса чистоты. Мечта о том, чтобы вымыться в бане, – неосуществимая мечта.
В самой бане, отличающейся все тем же гулом, дымом, криком и теснотой (кричат, как в бане, – это бытующее выражение), нет никакой лишней воды, да и покупать ее никто не может. Но там не хватает не только воды. Там не хватает тепла. Железные печи не всегда раскалены докрасна, и в бане (в огромном большинстве случаев) попросту холодно. Это ощущение усугубляется тысячей сквозняков из дверей, из щелей. Постройки положены, как и все деревянные строения, на мох, который быстро сохнет и крошится, открывая дырки наружу. Каждая баня – это риск простуды, и это все знают (в том числе, конечно, и врачи). После каждого банного дня увеличивается список освобожденных от работы по болезни, список действительных больных, и это всем врачам известно.
Запомним, что дрова для бани приносят накануне сами бригады на своих плечах, что опять-таки часа на два затягивает возвращение в барак и невольно настраивает против банных дней.
Но всего этого мало. Самым страшным является дезинфекционная камера, обязательная, по инструкции, при каждом мытье.
Нательное бельё в лагере бывает «индивидуальное» и «общее». Это – казенные, официально принятые выражения наряду с такими словесными перлами, как «заклопленность», «завшивленность» и т. д. Белье «индивидуальное» – это бельё поновей и получше, которое берегут для лагерной обслуги, десятников из заключенных и тому подобных привилегированых лиц. Бельё не закреплено за кем-либо из этих арестантов особо, но оно стирается отдельно и более тщательно, чаще заменяется новым. Бельё же «общее» есть общее бельё. Его раздают тут же, в бане, после мытья, взамен грязного, собираемого и подсчитываемого, впрочем, отдельно и заранее. Ни о каких выборах по росту не может быть и речи. Чистое белье – чистая лотерея, и странно и до слез больно было мне видеть взрослых людей, плакавших от обиды при получении истлевшего чистого взамен крепкого грязного. Ничто не может человека заставить отойти от тех неприятностей, которые и составляют жизнь. Ни то ясное соображение, что ведь это всего на одну баню, что, в конце концов, пропала жизнь и что тут думать о паре нательного белья, что, наконец, крепкое бельё он получил тоже случайно, а они спорят, плачут. Это, конечно, явление порядка тех же психических сдвигов в сторону от нормы, которые характерны почти для каждого поступка заключенного, та самая деменция, которую один врач-невропатолог называл универсальной болезнью.
Жизнь арестанта в своих душевных переживаниях сведена на такие позиции, что получение белья из темного окошечка, следующего в таинственную глубину банных помещений, – событие, стоящее нервов. Задолго до раздачи вымывшиеся толпой собираются к этому окошечку. Судят и рядят о том, какое бельё выдавалось в прошлый раз, какое белье выдавали пять лет назад в Бамлаге, и как только открывается доска, закрывающая окошечко изнутри, – все бросаются к нему, толкая друг друга скользкими, грязными, вонючими телами.
Это белье не всегда выдают сухим. Слишком часто его выдают мокрым – не успевают просушить – дров не хватает. А надеть мокрое или сырое белье после бани вряд ли кому-либо приятно.
Проклятия сыплются на голову ко всему привыкших банщиков. Одевшие сырое бельё начинают замерзать окончательно, но надо подождать дезинфекции носильного платья.

Что такое дезинфекционная камера? Это – вырытая яма, покрытая бревенчатой крышей и промазанная глиной изнутри, отапливаемая железной печью, топка которой выходит в сени. Туда навешиваются на палках бушлаты, телогрейки и брюки, дверь наглухо закрывается, и дезинфектор начинает «давать жар». Никаких термометров, никакой серы в мешочках, чтоб определить достигнутую температуру, там нет. Успех зависит или от случайности, или от добросовестности дезинфектора.
В лучшем случае хорошо нагреты только вещи, висящие близко к печи. Остальные, закрытые от жара первыми, только сыреют, а развешанные в дальнем углу и вынимают холодными. Камера эта никаких вшей не убивает. Это одна проформа и аппарат создания дополнительных мук для арестанта.
Это отлично знают и врачи, но не оставлять же лагерь без дезкамеры. И вот, после часа ожидания в большой «одевалке», начинают вытаскивать охапками вещи, совершенно одинаковые комплекты; их бросают на пол – отыскивать свое предлагают каждому самосильно. Парящие, намокшие от пара бушлаты, ватные телогрейки и ватные брюки арестант, ругаясь, напяливает на себя. Теперь ночью, отнимая у себя последний сон, он будет подсушивать телогрейку и брюки у печки в бараке.
Немудрено, что банный день никому не нравится».
Ну, ясно, что в нашем Отечестве с тех пор многое исправлено, нравы смягчены, а совершавшие ошибки – наказаны.
Что об этом говорить?
Я-то о другом – о механизме, что превращает рай в ад.
И тут видно, как он действует – просто превращая вещь в свою противоположность – холодное в горячее, когда нужно горячее, (и наоборот); медленное в быстрое, когда нужно медленное (и наоборот).
Это всегда происходит в жизни, и никакого удивления вызывать не должно.
Просто в острожной бане это виднее – и больнее, конечно.
Баня – это тепло свободы.
Это свободный выбор – биться дубовым или берёзовым, вдохнуть запах консервированных листьев, будто наказ зелёного прокурора.
В вольной бане и угореть не страшно, когда  угорелому пар горячий развяжет язык.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

 ТЕТЕРИНСКИЕ БАНИ

Тетеринские бани находились в Тетеринском переулке,  близ Таганки. Рядом – знаменитый некогда театр, не менее знаменитая больница, кривые переулки и старая Москва.
Они притаились за красной линией улицы, как бы во дворе и вход в них был тоже – через просвет между старыми домами. Всякий может увидеть его на этом снимке.
Тетеринским баням повезло больше, чем многим другим исчезнувшим московским баням. У них был свой певец – писатель Юрий Коваль. А Коваль был известным банным любителем и нет-нет, да вставлял в свои книги разные банные истории.
Впрочем, в своей повести «Пять украденных монахов» он вообще чуть не главные события вписал в интерьер этих бань.
Не так для нас важна детективная линия, но да – в бане, в её чуть напряжённом покое всегда ожидаешь, что произойдёт что-нибудь этакое, благостность нарушится, побегут куда-то люди и советский медный пятак упадёт на мраморный пол и покатится по нему, звеня и подпрыгивая.
Итак, в повести Коваля друзья приходят в Тетеринские бани и «…в кафельном зале на первом этаже мы увидели две огромные скульптуры цвета пельменей. Первая изображала женщину в гипсовом купальном костюме с ногами бочоночной толщины. Рядом стоял и гипсовый мужчина в трусах. Руки у него были не тоньше, чем ноги женщины. Играя мускулами, мужчина сильно держал в руке кусок мыла.
«Если будете мыться в бане – станете такими же здоровыми, как мы» – как бы говорили эти скульптуры.
Под ногой женщины мы купили билеты и талоны на простыни, поднялись на четвертый этаж. У входа в парильное отделение первого разряда пластом лежал на лестнице ноздреватый пар. Пахло мочалом и стираными простынями.
Бочком, бочком проскочили мы в дверь и оказались в сыром раздевальном зале, который был перегорожен несколькими рядами кресел. С подлокотниками, высокими спинками тетеринские кресла напоминали королевские троны, боком сцепленные друг с другом. В том месте, где обычно прикрепляется корона, были вырезаны две буквы: Т.Б.
Голые и закутанные в простыни, бледные и огненно-распаренные сидели на дубовых тронах банные короли. Кто отдыхал, забравшись в трон с ногами, кто жевал тарань, кто дышал во весь рот, выкатив из орбит красные от пара глаза, кто утомленно глядел в потолок, покрытый бисером водяных капель. Человек в халате цвета слоновой кости ходил меж рядов, собирая мокрые простыни.
– Давно не был, Крендель, – сказал он глухим, влажным от пара голосом. – В Оружейные ходишь?
– В Воронцовские, Мочалыч, – ответил Крендель. – Там народу меньше.
– А парилка плохая, – заметил старик Мочалыч, взял у нас билеты и выдал чистые простыни. – Идите вон в уголок. Как раз два места.
В уголок, куда указывал Мочалыч, идти надо было через весь зал, и Крендель стал на ходу раздеваться, натянул на голову рубашку.
Мы устроились рядом с человеком, который с ног до головы закутался в простыню. Он, очевидно, перепарился – на голове его, наподобие папахи, лежал мокрый дубовый веник. Из-под веника торчал розовый, сильно утомленный рот.
– Вам не плохо, гражданин? – спросил Мочалыч, трогая перепаренного за плечо. – Дать нашатыря?
– Дай мне квасу, – сипло ответил перепаренный. – Я перегрелся.
– Квасу нету, – ответил Мочалыч и отошел в сторону, обслуживать клиентов.
Мы быстро разделись, забрались каждый в свой трон и замерли.
Напротив нас сидели двое, как видно только что пришедшие из парилки. Простыни небрежно, кое-как накинуты были у них на плечи. На простынях черною краской в уголке было оттиснуто: Т.Б.
Эти буквы означали, что простыни именно из Тетеринских бань, а не Оружейных или Хлебниковских.
– Ну, будем здоровы, – сказал человек, у которого буквы «Т.Б.» расположились на животе.
– Будь, – отозвался напарник. У этого буквы «Т.Б.» чернели на плече.
Приятели чокнулись стаканами с лимонадом, поглядели друг другу в глаза и дружно сказали: «Будем!»
Между тем здоровья у обоих и так было хоть отбавляй. Во всяком случае главные признаки здоровья – упитанность и краснощекость – так и выпирали из простыней. Один из них похож был даже на какого-то римского императора, и буквы «Т.Б»., расположенные на кругленьком животе, намекали, что это, очевидно, Тиберий. Второй же, с явной лысиной, смахивал скорей на поэта, а буквы подсказывали, что это – Тибулл.
– Я люблю природу, – говорил Тибулл, – потому что в природе много хорошего. Вот этот веник, он ведь тоже частичка природы. Другие любят пиво или кино, а я природу люблю. Для меня этот веник лучше телевизора.
– По телевизору тоже иногда природу показывают, – задумчиво возразил Тиберий.
– А веник небось не покажут!
– Это верно, – согласился Тиберий, не желая спорить с поэтом. – Давай за природу! – И древние римляне снова чокнулись.
– Как ты думаешь, для чего люди чокаются? – спросил через некоторое время Тибулл, как всякий поэт настроенный слегка на философский лад.
– Для звону!
– Верно, но не совсем. Когда мы пьем лимонад, это – для вкуса. Нюхаем – для носа. Смотрим на его красивый цвет – для глаза. Кто обижен?
– Ухо, – догадался Тиберий.
– Вот мы и чокаемся, чтоб ухо не обижалось.
– Ха-ха! Вот здорово! Ну, объяснил! – с восторгом сказал Тиберий и, сияя, потрогал свое ухо, как бы проверяя: не обижается ли оно? Но ухо явно не обижалось. Оно покраснело, как девушка, смущенная собственным счастьем.
Тибулл тоже был доволен таким интересным объяснением, с гордостью потер свою лысину, повел глазами по раздевальному залу, выискивая, что бы еще такое объяснить. Скоро взгляд его уткнулся в плакат, висящий над нами: «костыли можно получить у пространщика».
Плакат этот действительно объяснить стоило, и Тибулл, выпятив нижнюю губу, раздумывал некоторое время над его смыслом.
– Ну, костыли, это понятно, – сказал наконец он. – Если тебе нужны костыли, можешь получить их у пространщика. Но что такое пространщик?
– Да вон старик Мочалыч, – простодушно ответил Тиберий. – Он и есть пространщик. Простынями заведует.
– Если простынями – тогда простынщик.
– Гм… верно, – согласился Тиберий. – Если простынями, тогда простынщик.
– То-то и оно. А я, ты знаешь, люблю докапываться до смысла слов. А тут копаюсь, копаюсь, а толку чуть.
– Сейчас докопаемся, – пообещал Тиберий и крикнул: – Эй, Мочалыч, ты кем тут работаешь?
– Пространщиком, – ответил Мочалыч, подскакивая на зов.
– Сам знаю, что пространщиком, – недовольно сказал Тиберий. – А чем ты заведуешь?
– Пространством, – пояснил Мочалыч, краснея.
– Каким пространством? – не понял император.
– Да вот этим, – ответил Мочалыч и обвел рукой раздевальный зал со всеми его тронами, вениками, бельем, голыми королями. В худенькой невзрачной его фигуре мелькнуло вдруг что-то величественное, потому что не у всех же людей есть пространство, которым бы они заведовали».

Потом, натурально, в те же бани заявляется бандит Моня Кожаный. Соседи героев пытаются завязать с ним настоящий банный разговор, да только ничего у них не выходит. Бандит разговора не поддерживает, да и то – говорить с ним пытаются о татуировках. У него на ногах написано: «Они устали», и в ту пору не всяк мог судить о куполах, крестах и прочих иероглифах этого дела.
Друзья, чтобы не дать бандиту уйти, прячут его брюки. Бандит мгновенно обнаруживает пропажу, скандал наливает свежим соком, как бакинский помидор.
Крики нарастают, пока, наконец, загадочный посетитель не потребует у самого потерпевшего документы: «Вокруг стал собираться банный народ. Голые короли подымались со своих тронов, прислушивались к разговору.
– Какие в бане документы! – крикнул кто-то. – Кожа да мочало!
– В бане все голые!
– У нас нос – паспорт»!
Последняя фраза и тогда, когда вышла книга Коваля, казалась особенно весёлой.
Потерпевший бандит оправдывается, что документы в брюках, брюки извлекаются из потайного места, завязывается скоротечная банная драка…
Но нет смысла пересказывать хорошую книгу. Лучше я расскажу о том, что известно нам о парной Тетеринских бань. А известно нам, что люди там скорее не сидели, а лежали – будто в Ржевских банях.
Парную Тетеринских бань Коваль описывает так:
«В мыльном зале стоял пенный шум, который составлялся из шороха мочал, хлюпанья капель, звона брызг. На каменных лавках сидели и лежали светло-серые люди, которые мылили себе головы и терлись губками, а в дальнейшем конце зала, у окованной железом двери, топталась голая толпа с вениками и в шляпах.
Дверь эта вела в парилку.
Верзила в варежках и зеленой фетровой шляпе загораживал дверь.
– Погоди, не лезь, – говорил он, отталкивая нетерпеливых. – Пар еще не готов. Куда вы прёте, слоны?! Батя пар делает!
– Открывай дверь! – напирали на него. – Мы замерзли. Пора погреться!
– Пора погреться! Пора погреться! – кричали и другие, среди которых я заметил Моню.
Дверь парилки заскрипела, и в ней показался тощий старичок. Это и был Батя, который делал пар.
– Валяйте, – сказал он, и все повалили в парилку. Здесь было полутемно. Охваченная стальной проволокой, электрическая лампочка задыхалась в пару.
Уже у входа плотный и густой жар схватил плечи, и я задрожал, почувствовав какой-то горячий озноб. Мне стало как бы холодно от дикого жара.
Гуськом, один за другим, парильщики подошли к лестнице, ведущей наверх, под потолок, на ту широкую деревянную площадку, которую называют по-банному полок. Там и было настоящее пекло – чёрное и сизое.
Падая на четвереньки, парильщики заползали по лестнице наверх. Батя нагнал такого жару, что ни встать, ни сесть здесь было невозможно. Жар опускался с потолка, и между ним и черными, будто просмоленными, досками оставалась лишь узкая щель, в которую втиснулись и Батя, и Моня, и все парильщики, и мы с Кренделем.
Молча, вповалку все улеглись на черных досках. Жар пришибал. Я дышал во весь рот и глядел, как с кончиков моих пальцев стекает пот. Пахло горячим хлебом.
Пролежавши так с минуту или две, кое-кто стал шевелиться. Один нетерпеливый махнул веником, но тут же на него закричали:
– Погоди махаться! Дай подышать!
И снова все дышали – кто нежно, кто протяжно, кто с тихим хрипом, как кролик. Нетерпеливый не мог больше терпеть и опять замахал веником. От взмахов шли обжигающие волны.
– Ты что – вентилятор, что ли? – закричали на него, но остановить нетерпеливого не удалось.
А тут и Батя подскочил и, разрывая головой огненный воздух, крикнул:
– Поехали!
Через две секунды уже вся парилка хлесталась вениками с яростью и наслаждением. Веники жар-птицами слетали с потолка, вспархивали снизу, били с боков, ласково охаживали, шлепали, шмякали, шептали. Престарелый Батя орудовал сразу двумя вениками – дубовым и березовым.
– А у меня – эвкалиптовый! – кричал кто-то.
– Киньте еще четверть стаканчика, – просил Батя. – Поддай!
Кожа его приобрела цвет печеного картофеля, и рядом с ним, как елочная игрушка, сиял малиновый верзила в зелёной фетровой шляпе. Себя я не разглядывал, а Крендель из молочного стал мандариновым, потом ноги его поплыли к закату, а голова сделалась похожей на факел.
От криков и веничной кутерьмы у меня забилось сердце…»


И, чтобы два раза не вставать:
Тетеринский п. 4-8.
Тел. К 7 24 46


_______________________________________

Сандуновские бани
Селезнёвские бани
Астраханские бани
Ржевские бани
Лефортовские бани
Покровские бани
Воронцовские бани
Вятские бани
Очаковские бани
Измайловские бани
Усачёвские бани
Калитниковские бани
Коптевские бани
Бани Соколиной горы


Оружейные бани
Семёновские бани
Донские бани
Тихвинские бани
Тетеринские бани
Тюфелевские бани


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

Донские баниПозвонил профессор Посвянский и принёс скорбную весть: снесли Донские бани. Ну, приговорили их ещё несколько лет назад. На их месте собирались строить две (кажется) сорокаметровые башни (сначала, кажется, эти башни на общем стилобате, должны были быть по 75 метров). Но дело это длилось, подписывались какие-то петиции, и вот профессор выбежал из дома, да и увидел груду кирпичей.
У меня есть снимок (вот он, собственно), сделанный за неделю до этого скорбного исчезновения. Там, на двери бань уже можно разглядеть объявление "Закрыто по техническим причинам".
Причины оказались действительно техническими.
Донские бани были одним из самых дешёвых банных удовольствий Москвы.
Четыреста рублей за два часа - впрочем, и потом никто не выгонял. На пятьдесят рублей дешевле Астраханских бань.
Я застал ещё старый контингент - рабочих завода имени Орджоникидзе, мелких служащих и людей, что селились от Варшавского шоссе до Легнинского проспекта, от Загородного проспекта до трамвайного депо Апакова. Это были костистые мужики в возрасте больше среднего - и татуировки у них были не блатные, а какие-то особенные: кому осталась от флотсой службы русалка, а кому эмблема Министерства геологии на предплечье. Там я видел то, что что не видел больше никогда: идёт голый человек с шайкой, а татуированный чёртик-кочегар при каждом движении подкидывает в центр афедрона уголёк.
Баня была нечистой, да только в этой нечистоте был свой резон.
Мощная сильная печь пыхтела вовсю, гулко капала вода с потолка мыльни. Потолок был чёрный, в каких-то подтёках, будто взятых напрокат из фильма "Сталкер".

Один известный русский писатель описывал баню с недобрым, опасливым восхищением: "Когда мы растворили дверь в самую баню, я думал, что  мы  вошли  в  ад. Представьте себе комнату шагов в двенадцать длиною  и  такой  же  ширины,  в которую набилось, может быть, до ста человек разом, и уж  по  крайней  мере, наверно, восемьдесят, потому что  арестанты  разделены  были  всего  на  две смены, а всех нас пришло в баню до двухсот человек. Пар, застилающий  глаза, копоть, грязь, теснота  до  такой  степени,  что  негде  поставить  ногу.  Я испугался и хотел  вернуться  назад,  но  Петров  тотчас  же  ободрил  меня.
Кое-как, с величайшими затруднениями, протеснились мы до лавок через  головы рассевшихся на полу людей, прося их нагнуться, чтоб нам можно  было  пройти.
Но места на лавках все были заняты. Петров  объявил  мне,  что  надо  купить место, и тотчас же вступил в торг с арестантом, поместившимся у  окошка.  За копейку тот уступил  свое  место,  немедленно  получил  от  Петрова  деньги, которые тот нёс, зажав в кулаке, предусмотрительно взяв их с собою в баню, и тотчас же юркнул под лавку прямо под моё место, где было темно, грязно и где липкая сырость наросла везде чуть не на полпальца. Но места  и  под  лавками были все заняты; там тоже копошился народ. На всем полу не было  местечка  в ладонь, где бы не сидели скрючившись арестанты,  плескаясь  из  своих  шаек.
Другие стояли между них торчком и, держа в руках свои  шайки,  мылись  стоя; грязная вода стекала с них прямо на бритые головы сидевших внизу. На полке и на всех уступах, ведущих к нему, сидели, съежившись и скрючившись, мывшиеся.
Но мылись мало. Простолюдины мало моются горячей водой и мылом;  они  только страшно парятся и потом обливаются холодной водой - вот и вся баня.  Веников пятьдесят  на  полке  подымалось  и  опускалось  разом;  все  хлестались  до опьянения. Пару поддавали поминутно. Это был уж не жар; это было пекло.  Все это орало и гоготало, при звуке ста цепей,  волочившихся  по  полу...  Иные, желая пройти, запутывались в чужих цепях и сами задевали по головам сидевших ниже, падали, ругались и увлекали за собой задетых.  Грязь  лилась  со  всех сторон. Все были в каком-то опьянелом,  в  каком-то  возбужденном  состоянии духа; раздавались визги и крики. У окошка  в  предбаннике,  откуда  подавали воду,  шла  ругань,  теснота,  целая   свалка.   Полученная   горячая   вода расплескивалась на головы сидевших на полу, прежде чем ее доносили до места.
Нет-нет, а в окно или в притворенную дверь выглянет усатое лицо  солдата,  с ружьем в  руке,  высматривающего,  нет  ли  беспорядков.  Обритые  головы  и распаренные докрасна тела арестантов казались еще уродливее. На  распаренной спине обыкновенно ярко выступают рубцы от полученных когда-то ударов  плетей и палок, так что теперь все эти спины казались вновь  израненными.  Страшные рубцы! У меня мороз прошел по коже, смотря на них. Поддадут - и пар застелет густым, горячим облаком всю баню; все загогочет, закричит.  Из  облака  пара замелькают  избитые  спины,  бритые  головы,  скрюченные  руки,  ноги;  а  в довершение Исай Фомич гогочет во  все  горло  на  самом  высоком  полке.  Он варится до беспамятства, но, кажется, никакой жар не может насытить его;  за копейку он нанимает парильщика, но тот наконец не выдерживает, бросает веник и бежит отливаться холодной водой. Исай Фомич не унывает и нанимает другого, третьего: он уже решается для  такого  случая  не  смотреть  на  издержки  и сменяет до пяти парильщиков. "Здоров париться, молодец Исай Фомич!" - кричат ему снизу арестанты. Исай Фомич сам чувствует, что в эту минуту он выше всех и заткнул всех их за пояс; он  торжествует  и  резким,  сумасшедшим  голосом выкрикивает свою арию: ля-ля-ля-ля-ля, покрывающую все голоса. Мне пришло на ум, что если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то  оно  очень  будет похоже на это место. Я не утерпел, чтоб не сообщить эту догадку Петрову;  он только поглядел кругом и промолчал".
Но часто бывав в Донских в самые тяжёлые для них и страны годы, я знаю, что и в этом потолке с потёками, и в сырой раздевалке была своя прелесть и упоение.
Не так там, разумеется было грязно, но всё же человеку неподготовленному было страшновато.
Однако это была жизнь и Родина.
Кожевнические бани И чтобы два раза не вставать, скажу: у Донских бань остался двойник - Кожевнические бани. Этот конструктивистский проект был типовой, распространённый. Правда, Кожевнические бани, что стоят близ Павелецкого вокзала, узнать сложно. Здание изменилось почти до неузнаваемости - теперь в средней части ему пристроили купол, похожий на вокзальный.
Но под крышей по-прежнему плывут дирижабли, и советский народ на этой росписи по-прежнему занят обыденными делами. Однако теперь там дорогой спортивный центр под названием СпортЛайн клаб. Я уж вряд ли попаду внутрь.



_______________________________________
Лефортовские бани
Оружейные бани
Усачёвские бани
Калитниковские бани
Коптевские бани
Астраханские бани
Тихвинские и Дангауэровские бани
Селезнёвские бани
Сандуновские бани

Извините, если кого обидел
    

История про то, что два раза не вставать

– «Извините, если кого обидел» – фраза, которой Вы завершаете записи в Вашем Живом Журнале. «Ни­ко­го не хо­тел оби­деть» – подзаголовок «Диалогов». А Вы часто обижаетесь? Тяжело переживаете обиды? И есть ли какой-нибудь рецепт, как не обижаться?

– Нет, не часто обижаюсь. То есть, обида, это, кстати, довольно редкое человеческое состояние – есть гнев и раздражение. Есть досада. А есть, например, расстройство.

Если у вас вор вытащил из кармана деньги, то ваши эмоции, обращённые к нему, не совсем обида – что-то другое. Мне, правда, неприятно, когда я кого-то разочаровываю, поэтому профилактически хочется, чтобы никто не очаровывался.

Короче говоря, рецептов никаких нет. Более того, я знаю, что всё равно найдутся обиженные, что бы ты не сделал и как бы не извинялся. Всё равно, всегда они будут, и ничего с этим не поделаешь. Главное, чтобы боязнь чужого осуждения не помешала бы тебе выполнить предназначенное.

Так что предварительные извинения – это как поклон у каратистов перед боем. Он обязателен, только означает именно поклон уважения, ничего больше.

Извините, если кого обидел