Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

История про то, что два раза не вставать



А вот кому про спецодежду писателей?
(Ссылка, как всегда в конце)

Там про про ватрики, крылатки и толстовки.
К сожалению не влезло про камуфляж.
И вообще эта любовь городских мужчин к милитари, да и не городских тоже.
Иногда кажется, что это некоторая особенность национального сознания - хочется примкнуть к той силе, что вечно совершает добро. Несмотря ни на что совершает.
А так-то я помню времена, когда было такое впечатление, что города захвачены неизвестной армией.
Сам носил, грешен - зимние штаны BDU, чёрно-белые.
Мэр Собчак хотел даже запретить носить камуфляжную одежду гражданским - не знаю уж как и чем это дело кончилось - просто ли протухла эта идея, или закончилась по вечному карамзинскому правилу.








http://rara-rara.ru/menu-texts/odyozhka


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

ДЕНЬ ГОРОДА

москва


Вторая суббота сентября

(день города)


По вагону каталась бутылка – только поезд набирал ход, она ласкалась им в ноги, а начинал тормозить – покатится в другой конец. День города укатился под лавки, блестел битым пивным стеклом, шелестел фантиками.
Мальчики ехали домой и говорили о важном – где лежит пулемёт и как обойти ловушку на шестом этаже. Каждого дома ждал чёрный экран и стопки дисков. Они шли по жизни парно, меряясь прозвищами – Большой Минин был на самом деле маленьким, самым маленьким в классе, а Маленький Ляпунов – огромным и рослым, ходил в армейских ботинках сорок пятого размера. Витёк Минин любил симуляторы, а Саша Ляпунов – военные стратегии, но в тринадцать лет общих правил не бывает. Мир внутри плоского экрана или лучевой трубки интереснее того, что вокруг.
Они ехали в вагоне метро вместе с двумя пьяными, бомжом, старушкой и приблудной собакой.
Женский голос наверху сообщил об осторожности, и двери закрылись.
Следующая – «Маяковская», и бутылка снова покатилась к ним.
– А что там, в «Тайфуне»? Это про лодку? – спросил Минин.
– Это про войну. Там немцы наступают – я за Гудериана играл. Тут самое главное – как в спорте – последние несколько выстрелов.
По вагону пошёл человек в длинном грязном плаще. Он печально дудел на короткой дудочке – тоскливо и отрывисто.
Старушка засунула ему в карман беззвучно упавшую мелочь.
– Там самое важное время рассчитать, это как «Тетрис»… Да не смотри ты на него, у нас денег всё равно нет. – Витёк потянул Сашу за рукав. Пойдём смотреть новый выход.
Они вышли в стальные арки между родонитовых колонн – вслед за нищим музыкантом.
Станция была тускла и пустынна. Посередине мраморного пространства стоял обыкновенный канцелярский стол. Музыкант подвёл их к столу, за которым листал страницы большой амбарной книги человек в синей фуражке.
– Это кино, кино… – Витёк обернулся к Саше, но никакого кино не было. Он повторил ещё раз про вход, но их только записали в странную книгу, и музыкант повёл мальчиков к эскалатору.
Чем выше одни поднимались по эскалатору, тем холоднее становилось. Наверху холодный воздух, ворвавшиеся через распахнутые двери, облил их как ледяной душ.
Площадь Маяковского странно изменилась – памятника не было, исчез путепровод и дома напротив метро.
Площадь казалась нарисованной. Стояла рядом с филармонией старинная пушка на колёсах с деревянными спицами. Вокруг была разлита удивительная тишина, как в новогоднее утро. Снег неслышно падал на мокрый асфальт, и жуть стояла у горла как рвота.
Мальчики жались друг к другу, боясь признаться в собственном страхе. Два солдата подсадили их в кузов старинного грузовика, и он поехал в сторону Белорусского вокзала.
Москва лежала перед ними – темна и пуста. Осенняя ночь стояла в городе чёрной водой торфяного болота. На окраине, у Сокола, они вошли в подъезд – гулкий и вымерший.
Музыкант-дудочник вёл их за собой – скрипнула дверь квартиры, и на лестницу выпал отрезанный косяком сектор жёлтого света. Высокий подросток молча повёл Ляпунова и Минина вглубь квартиры. Такие же, как они, дети, испуганные и непонимающие, выглядывали из-за дверей бесконечного коридора.
Сон накрывал Минина с Ляпуновым, и они заснули ещё на ходу – от страха больше, чем от усталости, с закрытыми глазами бросая куртки в угол и падая на один топчан.
Когда Большой Минин открыл глаза, то увидел грязную лепнину чужого потолка. Мамы не было, не было дома и вечно горящего светодиода под плоским экраном на столе. Был липкий ужас и невозможность вернуться. В грязном рассветном свете неслышно прошла мимо Минина высокая фигура – это вчерашний музыкант встал на скрипучий стул рядом с огромными, от пола до потолка, часами. Тихо скрипнув, открылось стеклянное окошечко – дудочник открыл дверцу часов.
Он начал вращать стрелки, медленно и аккуратно – через прикрытые веки Большой Минин видел, как в такт каждому обороту моргает свет за окном, и слышал, как при каждом обороте с календаря падал новый лист. Листки плыли над Мининым, как облака.
Минин зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза, то никого рядом не было. Только лежал рядом листок календаря с длинноносым человеком на обороте – и социалист Сен-Симон отворачивался от Минина, глядел куда-то за окно, на свой день рождения.
Пришёл бледный Ляпунов, он уронил на топчан грузное тело и принялся рассказывать. Это было не кино, это был морок – никакого их мира не было в этом городе. На улицах ветер гонял бумаги с печатями, потерявшими на время силу. Неизвестные люди с испуганными лицами грабили магазин на углу. Ляпунов взял две банки сгущёнки, потому что взрослые прогнали его, и вернулся обратно.
Квартира оказалась набита детьми – одних приводили, других уводили, и пока не было этому объяснений.
Ляпунов, книжками брезговавший, предпочитал кино – теперь он строил соответствующие предположения. В комнате шелестело что-то о секретных экспериментах, секретных файлах.
– Мы мировую историю должны изменить. Это Вселенная нами руководит! Гоме… Гомо… Гомеостаз!..– но все эти слова были неуместны в холодной пыльной комнате, где только часы жили обычной жизнью, отмеряя время чужого октября.
Ляпунов был похож на хоббита, нервничающего перед битвой с силами зла. Где Гендальф, а где – Саурон, было для него понятно изначально, но вдруг он хлопнул по топчану:
– Слушай, мы ведь выстрелить не сумеем! Тут ведь на всю Красную Армию ни одного автомата Калашникова. Ты вот винтовку мосинскую в руках держал? Ну, зачем мы им, зачем, а?
Что-то запищало в куртке Минина.
Он бросился глядеть – оттого, что консервный электронный звук казался вестником из родного прошлого – или теперь будущего? Это пищал, засыпая навек, мобильный телефон – всю ночь он искал несуществующую сеть.
Минин отключил телефон и поставил его на полку в изголовье топчана, стараясь забыть о нём.
Именно в этот момент он понял, что возврата не будет.
Минин с Ляпуновым понемногу изучали квартиру – в одних комнатах их встречали испуганные детские глаза. В других было пусто – а в дальней, тёмной комнате Минин обнаружил странные баллоны, дымившиеся белым паром, как дымились дьюары с жидким азотом на работе его отца.
Он тут же захлопнул дверь, вспомнив историю Синей Бороды.
На стене коридора, прикрытый осевшей и заклиненной дверью, они обнаружили телефон. Чёрный эбонитовый корпус казался жуком, пришпиленным к зелёной поверхности стены.
Минин снял трубку – в его ухо ударил длинный гудок. Можно было позвонить, но только кому? Бабушке должно было быть столько же лет, сколько ему сейчас – и она (он знал) в городе. Он набрал родной номер, но ничего не вышло – тут он вспомнил, что тут всё по-другому, цифры должны как-то сочетаться с буквами. Но вот какая буква должна идти спереди… Он набрал какой-то номер наугад, но на том конце провода никто не ответил. Минин попробовал с другой буквой, но тут в конце коридора появился Дудочник и погрозил ему пальцем.
Минин и Ляпунов испуганно бросились в свою комнату.

Через несколько дней молчаливого и затравленного ожидания, пришли и за ними. Старшим стал тот мальчик, что открывал им дверь – он назвался Зелимханом. Зелимхан вывалил перед Мининым и Ляпуновым груду вещей, нашёл в ней пятый, лишний валенок – забрал его и велел одеваться.
Так они и вышли на улицу в курточках с чужого плеча – набралась целая машина, и Дудочник, прежде чем сесть за руль, долго шуровал ручкой под капотом.
Их везли недолго и выгрузили где-то за Химками. Там на обочине лежал труп немца – без ремня и оружия, но в сапогах. Рядом задумчиво курил старик, отгоняя детей от тела.
Зелимхан собрал мальчиков и повёл их на запад – заходящее солнце било им в глаза.
Первый раз они переночевали в разоренном магазине. Мальчики спали вповалку, грея друг друга телами, и Минин слышал, как ночью плачет то один, то другой. Он и сам плакал, но неслышно – только слеза катилась по щеке, оставляя на холодной коже жгучий след.
Зелимхан разрешил звать себя Зелей. Только у Зели и было оружие – «наган» с облезлой ручкой.
И через несколько дней к нему, закутанному в женскую шаль, подъехал обсыпанный снегом немец на мотоцикле. Немец подозвал Зелю, а его товарищ в коляске раскрыл разговорник.
Зеля подошёл и в упор выстрелил в лицо первому, а потом и второму, бестолку рвавшему пистолет из кобуры.
Из-за сугробов вылезли остальные мальчики, и через минуту мотоцикл исчез с дороги, и снова – только позёмка жила на ней, вихрясь в рытвинах. Тяжёлый пулемёт, пыхтя, нёс Маленький Ляпунов – как самый рослый, а другие трофеи раздали по желанию. Солдатка, у которой они ночевали в этот раз, валяясь в ногах, упросила их уйти с утра.
Так они кочевали по дорогам, меняя жильё. Минину стало казаться, что никакой другой жизни у него и вовсе не было – кроме этой, с мокрым валенками, простой заботой о еде и лёгкостью чужой смерти.
В начале ноября Минин убил первого немца.
Зеля предложил устроить засаду на рокадной дороге километрах в десяти от деревни. Полдня они ходили вдоль дороги, и Зеля выбирал место, жевал губами, хмурился.
Потом пришли остальные.
– Давай не будем знать, откуда он это умеет? – сказал Ляпунов.
И Минин с ним согласился – действительно, это знать ни к чему.
Они лежали на свежем снегу, прикрыв позицию хоть белой, но очень рваной простынёй, взятой с неизвестной дачи. Мальчики притаились за деревьями по обе стороны дороги. Зеля выстрелил первым, сразу убив шофёра одной, а со второго раза Минин застрелил шофёра идущей следом машины.
Вторая машина оказалась пустой, а раненых немцев из первой Зеля зарезал сам.
Минин слышал, как он бормочет что-то непонятное, то по-русски, то на неизвестном языке.
– Э-э, декала хулда вейн хейшн, смэшно, да. Ца а цависан, да. Это мой город, уроды, это – мой… – услышал краем уха Минин и, помотав головой, отошёл.
Они, завели вторую машину и подожгли другую. Началась метель, и следа от колёс не было видно.
Мальчики вернулись домой и всю ночь давились сладким немецким печеньем и шоколадом.

Зелимхана убили на следующий день.
Немцы проезжали мимо деревни, где прятались мальчики. Что-то не понравилось чужим разведчикам, что-то испугало: то ли движение, то ли блик на окне – и они, развернувшись, шарахнули по домам из пулемёта. Зеля умирал мучительно, и мальчики, столпившись вокруг, со страхом видели, как он сучит ногами – быстро-быстро.
– Это мой город! Я их маму.., – выдохнул Зеля, но не выдержал образ и заплакал. Он плакал и плакал, тонко пищал как котёнок, и всё это было так непохоже на ловкого и жестокого Зелю.
Он тянул нескончаемую песню «нана-нана-нана», но никто уже не понимал, что это значит на его языке.
Как-то они нашли позицию зенитной батареи – там не было никого.
Стволы целились не в небо, а торчали параллельно земле.
Ляпунов попробовал зарядить пушку, но оказалось, что в деревянных ящиках рядом снаряды другого калибра.
И группа снова поменяла место.


Минин всё время чувствовал дыхание своего города – город жил рядом, и мальчики, увязая по пояс в снегу, ходили, будто щенки вокруг тёплого бока своей матери. С одной стороны было тепло Москвы, а с другой – враг. Они же двигались посередине, ощетинившись, как те самые щенки.
Минин уже редко думал о прошлом. Если бы он вспоминал о нём часто, то он бы умер, наверное, сразу.
Но иногда ему казалось, что причиной всего было не случайное желание посмотреть новый выход со станции метро, а то, что лежало в его основе. Минин любил Москву и мог часами бродить по её переулкам.
Надо было ходить по этому каменному миру с какой-нибудь правильной девочкой, но девочку для прогулок он не успел завести. Тонкий звук этой струны, московского краеведения-краелюбия, ещё звучал в нём. Оттого, в этих снежных полях, он чувствовал себя частью площади Маяковского, осколком родонитовой колонны, кусочком смальты с панно, изображающем вечно летящие самолёты, под беззвучным полётом которых сейчас читает свой праздничный доклад Сталин. Самолёт был важнее Сталина, вернее, Сталин тоже был частью этого города и был вроде самолёта.
А Минин был главнее Сталина – потому что знал, что будет с этим человеком во френче, и знал, что сроки его смерены.
Поутру мальчики, будто мене и текел, вкупе с упарсин – вычерчивали жёлтым по снегу свои неразличимые письмена. Часовой механизм истории проворачивался, и Минину казалось, что он исполняет роль анкерного регулятора – важной детали.
Теперь его пугало только то, что он может оказаться деталью неглавной, и всё будет зря.
Через несколько дней после смерти Зели они наткнулись на очередную деревню. Рядом с избами, поперёк дороги, стоял залепленный снегом немецкий бронетранспортёр. Мальчики обошли вокруг и нашли замёрзшего часового.
Минин с трудом вынул из его рук винтовку, а из вымороженной машины взял канистру с соляркой. Солярка стала похожа на желе, и мальчики просто намазали её на стены. Потом они припёрли дверь бревном и стали смотреть на огонь.
На них, из узкой щели погреба с ужасом смотрели две старухи. Но мальчики не думали, что кто-то, кроме врага, может быть рядом, они вообще ни о чём не задумывались – и в этом была их сила. Однажды они убили немецкого заблудившегося офицера – когда его, оставшегося после налёта, вытащили из машины, он был похож на жука в муравейнике – только сапоги взмахивали в воздухе. Когда мальчики расползлись в стороны, отряхиваясь, то офицер и вовсе не походил на человека.
Через пару недель они, обманувшись, завязали бой с танковой разведкой – и танкисты, не разбираясь, кучно обстреляли отряд из пушек. Часть убили сразу, а несколько расползлись по снегу ранеными зверьками – и по следу сразу было видно, кто куда дополз.
Их осталось четверо – Ляпунова ранило в руку, но он не подавал виду, что ему больно. Зато к вечеру они нашли новую пустую деревню.
Это была не деревня, а дачный посёлок. За крепкими заборами стояли богатые дома – два младших мальчика, близнецы без имён, растопили печь стульями, а обессиленный Ляпунов сразу заснул.
Минин разглядывал старые, но в этом мире почти свежие журналы – за август и сентябрь. Там на иллюстрациях плыли дирижабли, и Ленин махал рукой со здания Дворца Советов. Он казался себе похожим на сумасшедшего инженера Гарина, что на заброшенном острове вместе со своей подругой листает альбомы с фантастическими проектами несуществующих городов.
Положив под голову стопку утопий, он заснул. Он спал, а за щекой у него плавился в слюне сухарь, найденный близнецами на кухне.
Минин проснулся от того, что раненый дёргал его за руку.
– Давай поговорим, а? – Ляпунов задыхался. – Я умру, и мне страшно. Ты можешь понять, что с нами произошло, а? Мы ведь умрём и сразу воскреснем? Это ведь такая игра?
– Я не знаю, Саня, – ответил Минин, слушая потрескивание остывающей печи.
– Мы должны умереть, – печально сказал Ляпунов. – Мы все умрём, это ясно и ежу. Это город затыкает нами дыру во времени. Мы с тобой как эритроциты.
– Что?
– Эритроциты. Это… Нет, неважно. Знаешь, что такое саморегуляция в городе – ну там прокладывают дорожку какую-нибудь пафосную в парке, а потом оказывается, что так ходить неудобно, и вот протоптали совсем другую тропинку. А через эту дорожку проросла трава, асфальт потрескался, фонари расколотили, и всё – нет ни пафоса, ни дорожки.
Это её не кто-то уничтожил, а город целиком – так со многими вещами бывает, большой город всё переваривает, как организм. Он и в ширину растёт – только иногда растёт не только вширь, но и во времени.
– Ну, ладно. Если ты такой умный – отчего именно нас сюда закинули?
– Я и сам не знаю. Может, нас просто не так жалко, мы маленькие, у нас самих детей нет. А, может, мы все в игры играли про войну. Самое обидное знаешь что? Самое обидное, если это городу всё равно – вот ты думаешь о том, сколько эритроцитов… То есть, ладно – как у тебя организм с болезнью борется? Ты об этом думаешь? А тут город берёт у будущего – а что ему взять, кроме нас?
Они замолчали, слушая, как ухает и постанывает что-то в печной трубе.

– Я утром уйду, ты ребят не буди – лучше я в снег лягу, говорят, когда замерзаешь, не больно. Плохо быть маленьким кровяным тельцем. Или тельцом?
– Каким тельцом?
– Ты меня не слушай, это всё из книжек…
Тогда Минин схватил руку Ляпунова – мокрую и жаркую, и они так и заснули – рука в руке.
Минин проснулся поздно. Ляпунова уже не было, а два оставшихся мальчика, чумазых и печальных, что-то варили на печи. Они поняли всё без объяснений.
Они снова вышли на охоту, но в этот раз немецкий патруль оказался умнее, он расстрелял их, не дав приблизиться. Оба близнеца повалились в снег, одинаково держа руки за пазухой, где грелись пистолеты.
Минину пуля попала в бок, но прошла мимо тела, и он спокойно ждал, когда уедет немецкая разведка, и только когда прошло полчаса, когда тарахтение мотоциклов давно не слышалось, уполз прочь, не приближаясь к убитым.
Вернувшись на чужую дачу, он нашёл табуретку и, встав, примерился, к старым ходикам на стене.
Он попробовал провернуть стрелки вперёд, но они не поддавались, вот обратно они шли с охотой – а при движении в будущее только гнулись.
Он выпил кипятку с вареньем, что нашли, да не доели близнецы, и попробовал ещё раз. Стрелки встали намертво, и он понял, что и его время кончилось.
Ляпунов был прав – город зачерпнул их пригоршней, и уже не выяснишь, из-за какой игры отобрали его, Минина. Может, мы просто слишком сильно любили этот город, подумал он – но причём тут близнецы?
Но он одёрнул себя – много ли он знал о близнецах, ведь сейчас он не помнил даже их имён.
Минин услышал далёкий рокот мотора и, подхватив винтовку, выбрался из дома.
Там, на холме неподалёку появился кургузый, будто игрушечный, танк. Минин прицелился и стал ждать, когда голова танкиста покажется над башней. Беззвучно отвалилась крышка, и через мгновение Минин выстрелил. Пуля ударила в броню и высекла длинную искру. Танк фыркнул мотором и начал сползать обратно, на другую сторону холма. Трещали разряды в радиотелефонах, доклад ушёл командирам, обрастая другими сведениями, часто придуманными и противоречащими друг другу – так радиоволны сливались, шифровались и расшифровывались, чтобы печальный немец далеко-далеко от Москвы открыл под лампой дневник и записал на новой странице «Противник достиг пика своей способности держать оборону. У него больше нет подкреплений».
В этот момент его противник встал и пошёл обратно, волоча винтовку по снегу – но через минуту с танка разведки выстрелили в сторону деревни – наугад, без цели. Шар разрыва встал за спиной мальчика, и крохотный осколок, величиной с копейку, попал Минину в спину. Он упал на живот и ещё успел перевернуться на спину, сползая с дороги в канаву.
Холод схватил его за ноги – не тот зимний холод, к которому он привык, а особый и незнакомый. Сначала он схватил его за ступни, погладил их, поднялся выше, и вот Минин вовсе перестал чувствовать ноги.
И тут ему стало ужасно одиноко, потому что он знал, что мама не придёт – они все звали маму, те, кто успевал. Теперь, нужно было крепко терпеть, чтобы не заплакать.
Мороз усиливался, и ночь смотрела на него из-за стремительно летящих зимних облаков. Город жил где-то рядом, там, откуда должно было вылезти солнце, но повернуться к восходу уже не было никаких сил. Мир завис на краю, и чаши невидимых весов, где-то там, в вышине, на чёрном пространстве без звёзд, колебались, ходил вверх-вниз маятник, колебалась стрелка, чтобы потом показать, чья взяла.
Минин ждал, как они встанут, как ждал результата контрольной – всё уже сделано, и переписать начисто уже не дадут.
Город был рядом, и Минину было лучше многих, умиравших в ту ночь – он знал, чем кончится дело, он знал ответ в конце задачника.
Минин прожил ещё несколько долгих часов, пока не услышал нарастающий шум. Это с востока, в темноте, шло слоновье боевое стадо.
Танки шли, поводя хоботами и перемаргиваясь фарами. Минин ещё успел почуять запах гари и двигателей, и лучше запаха не было на земле. Вдыхая в последний раз этот морозный воздух, становясь частью снега и льда близ Москвы, он почувствовал, как окончательно сливается со своим городом.





И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

Диалог CDLVI*


- У меня тогда ещё вот какой пиджачок был - практически Курёхин. Ленин-гриб. Активизируются белые марроканские карлики, и переговоры заходят в тупик: война становится реальностью. Жидкий кобальт Шварца способен воспламенять планктон, пасущийся на поверхности. Учитывая ситуацию, лорд Джордж выступает у лорда мэра в английском парламенте… В этой непростой обстановке два капитана самоотверженно противостоят силам хаоса, удерживая космический баланс истории. Вот она, подлинная история девяностых.
- А малиновый пиджак? С голдой?
- С голдой можно поискать, а малинового не было, был из кашмира слоновой кости, дивной красоты.
- Из кашмира слоновой кости даже лучше.
- У всех был из кашемира, только у меня скорее беловатый. Хотя нет, тоже слоновой кости.
- Господи, вы еще свои пиждаки помните? Я уже прежних мужей фамилии не помню, не то, что лица, а вы - про пиджаки!
- Ну, так чего у нас там пиджаков-то, полторы дюжины на нос от силы, ну две. Иное дело мужья))
- Вот при переездах это проявляется наиболее ярко!
- Да, часто выпадет что-то из шкафа - пыльное, уже высушенное временем - и не поймёшь, муж это какой-то, или неучтённый любовник.
И начинаешь всматриваться в стенки шкафа - не нацарапал ли он ногтями своё имя.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


ВАРШАВСКИЕ БАНИ

Когда Нагатино включили в состав Москвы, это была настоящая окраина – с оврагами, перелесками, стуком железной дороги, с непонятными заводами. А вот Нагорная и вовсе пространство удивительное, с перепадами высоты, с Серпуховской дорогой, которая стала вдруг Варшавским шоссе.
Это удивительный поворот московской ономастики – обычно имя привязывают к географии, направлению.
А тут на Варшаву едут через юг, Крым, и всё такое. Но нам не привыкать,  у нас на юном направлении как раз всё время чудеса – пойдёшь на Одессу, а выйдешь к Херсону.
Зание у Вашавских бань типовое, построенное в 1938.
Их, эти здания, довольно легко опознать – строили их из красного кирпича, сразу понимаешь, что это промежуточное строение между заводом и школой. Но не так давно в нём перетрясли всю начинку, сделали вход с торца (тут, я правда, сомневаюсь, вдруг он всегда был именно с того края здания, что ближе к станции метро «Нагатинкая», ну и  переделали все интерьеры.
Если посмотреть на карту, то видишь, что и к западу и к востоку от Варшавских бань местность закрашена преимущественно серым - то есть вокруг - с одной стороны до станции метро Нагорной, с другой стороны - до Нагатино-Садовников сплошные промзоны. Ну, или промзоны, завоёванные офисными центрами. Бывшие заводы, предназначение которых так никто и не узнал, гаражи и мастерские. Ну и стекло и бетон новых хозяев, конечно. 
Говорят, что в здании бань находится ещё сикхский культурный центр, но, честно говоря, я его так и не нашёл.
Как человек попадает в Варшавские бани, так сразу понимает – хоть стоят они на отшибе, но бани это небедные, и дело даже не в билете.
Есть там правда не то что небедные, а, скажем богатые бани – какие-то кабинеты на верхних этажах, что называются «Бани Мира» - это, видать, оттого, что в одних восточный орнамент, в других – северных. Работники веника уверяли меня, что топят там настоящими дровами, но мне это неведомо, слов я этих не проверял, и вовсе не от того, что мне жалко пяти тысяч рублей за час.
Я был одинокий, то есть отдельный посетитель. Так в старину писали на студенческих билетах, а было там, на внутренней стороне обложки помещено извлечение из устава «является отдельным посетителем лекций Университета».
Но в Варшавских банях  ты сначала удивляешься тому, что тебе дают магнитный ключик для шкафчика. Ключик этот, вернее, шкафчик комически пищит при каждом открывании – этот писк меня с ним примирил. Я-то очень не люблю все эти резиновые браслеты с ключиками. Пришёл в баню, будь готов, что у тебя брюки спиздят. Нормальное дело.
А идёшь домой, радуешься – не спиздили.
Так и здесь, ну что с этим браслетом делать, когда в бане человек должен быть голый. Некоторые даже крест снимают.
В Варшавских банях, есть и иная особенность – в прочих банях ты где разделся, там и достаёшь свой нехитрый припас – термос с чаем, коврижку, газету для чтения. Так происходит не только во всех дешёвых банях, но и высшем разряде Сандунов. А вот в Лефортовских, и Варшавских – дудки. Шкафчик в одном месте, а сидеть тебе за столом в другом, где меню и официанты шмыгают.
В Варшавских банях я обнаружил даже хамам – правда, не мраморный внутри, а вполне себе деревянный. Я спервоначалу решил, что это всё та же рудиментарная сауна, которую проектировщики помещают в небедных банях для разнообразия, ан нет. Сауна, конечно, пустующая, там тоже есть,  но то был натуральный хамам, обвешанный впрочем, объявлениями, что  воду самим не лить, потому как понимали бы вы, что это не простоя баня, дураки.
В хамаме не было, конечно, никого.
А русская парная в Варшавских банях хорошая, лавки справные, новые, без гвоздей да заусенец.
Печка новая, мощная, расположена грамотно – струя пара из неё не перебивает проход, как в Ржевских банях.

И, чтобы два раза не вставать:

Без выходных дней.
Стоимость входного билета с 9-00 до 23-00 (3 часа) 1500 р.
Доплата за  час 400-00
Дети до 7 лет бесплатно, до 12 лет - 500 р.

Варшавское шоссе, д.34
+7-499-6117997, Бани Мира: +7-499-611-1212



_______________________________________
Астраханские бани
Бабушкинские бани
Варшавские бани
Воронцовские бани
Вятские бани
Измайловские бани
Калитниковские бани
Коптевские бани
Краснопресненские бани
Лефортовские бани
Бани Соколиной горы
Покровские бани
Ржевские бани
Сандуновские бани
Селезнёвские бани
Очаковские бани
Усачёвские бани


Дангауэровские бани
Донские бани
Железнодорожные бани
Зубаревские бани
Ибрагимовские бани
Кожевнические бани
Машковские бани
Оружейные бани
Самотёчные бани
Семёновские бани
Тетеринские бани
Тихвинские бани
Тюфелевские бани

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

ЗУБАРЕВСКИЕ БАНИ

Зубаревские бани или "Зубари" находились неподалёку от проспекта Мира.
Это станция метро "Алексеевская".
Однако во времена существования бань никакой "Алексеевской" она не была - станция метро носила название "Мир", судя по всему, что вводили её в строй сразу после Фестиваля молодёжи и студентов в 1957 году, да и проспект Мира был рядом. Но в 1966 году она стала Щербаковской, да так и прожила до 1990 года.       
К северу от неё и были Зубаревские бани.
Рядом шла улица Разорёнова. Георгий Никитович был большевик, служивший в Алексеевском райкоме и  погибший при взрыве в Леонтьевском переулке в 1919 году. Тогда левые эсеры бросили бомбу в здание Московского комитета ВКП(б). Впрочем, это история тёмная. Это и не совсем эсеры были, а анархисты, да  поговаривали - связанные с махновцами. Двое исполнителей так лихо отстреливались и метали бомбы при задержании, что их живыми не взяли, остальные подорвали себя вместе с дачей в Красково.
Но так или иначе, бомба снесла полдома и погибло 12 человек, среди которых был и Разорёнов.  Рифмой к махновцам то, что в этом доме потом находилось посольство Украины. 
Как улица называлась, такие и места были вокруг - небогатые, надо сказать места.
Старожилы помнят какие-то битвы посреди барачной застройки, как "мазутка" шла на "водокачку", как ездили на ВСХВ, а потом на ВДНХ, как сбежал   с выставки гигантский хряк и был съеден местными жителями.
Про то нам ничего достоверно неизвестно.
Известно только, что рядом со школой стояли Зубаревские бани.                  
Сейчас на их месте Чайка-плаза.
Только она памятником ситро и пиву, красному кирпичу довольно большого здания и лёгкому пару. Даа, кстати, и улицы Разорёнова никакой больше нет, выкосили бараки по её сторонам и не из чего было составить улицу ещё в конце семидесятых. А вот Зубарев переулок остался.



И, чтобы два раза не вставать:
Зубарев п., 15/17
Тел. И7 07 50

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

БАНИ СОКОЛИНОЙ ГОРЫ


Кончим! Пока за квадрант[1] ты, властитель, отправишься в баню.
Квинт Гораций Флакк. Сатиры.



Бани Соколиной горы имеют название необычное – не то бани в Соколиной горе, как в районе Москвы, не то бани на Соколиной горе, не то, опять же бани, принадлежащие Соколиной горе – меж тем, бани эти хорошие. Был я там ещё осенью, но о ценах осведомился на днях по новой. Всё там хорошо, но жителю другого района Москвы тяжело добираться – едешь спрева от дома на метро, потом до «Шоссе Энтузиастов», затем на трамвай, что сворачивает направо, и всё вокруг тебя места неприютные, нечистые, то ухает копр на стройке, то копошатся какие-то люди в промзоне, а ты всё это видишь из трамвайного окна и сердце твоё ожесточается. Меж тем, добравшись до бани, ты видишь, что это типовое здание красного кирпича, в котором уже прижились, как плесень, какие-то сауны, ремонт одежда и туристическое бюро. Приветливо машет пальма с плаката, но свернуть надо налево от входа, раздеться в гардеробе и идти наверх.

Между этажами ты сразу видишь голую бабу, что указывает на женское отделение. Это сделано совершенно правильно, и надо сказать, что жители бань Соколиной горы любят изобразительное искусство – вон у них какие наборные пейзажи висят в раздевалке.

А вот парная там хороша – я всё думал, что за подвох, отчего так дёшево, да я всё изъянов не нахожу. Неужто это всё скидка за стук копра да за промзоны.

Ну и за то, что ехать обратно другой дорогой, не поймёшь как – не то на троллейбусе, не то на электричке.

Ведь какой мужичок сноровисто рассуждает: «Но тут ведь, мио человек, вот какая заковыка. Вот, к примеру, выхожу я из дома и сажусь на трамвай (30 целковых), еду, сажусь на метро, (ещё столько же), потом выхожу и еду до бани (опять тридцать) ну и обратно столько же. Итого почти двести рублей. Нет, ясно, что всякие мудрёные билеты есть, скидки да пенсионное удостоверение, но всё равно вот и почти тыща. Но ведь на городском транспорте ещё умучаешься с этого проспекта Будённого ехать, когда честные труженики с заводов домой бредут. А наёмный мотор быстро всю разницу съест…

А раздевалка просторная, большая под будний вечер в  промозглом ноябре вовсе не наполненная. Парная невелика, да мне повезло – упырей, что плещут шайками, там не было, сплошь худые костистые мужики, в сыром воздухе наполовину вода, наполовину – спокойствие.

Но если что, народ за себя постоит.

 

 

 

И, чтобы два раза не вставать:

 

Часы работы  вт-вс. 8.00-22.00 кроме  пн.

помывка в женском, мужском разряде (2 часа) – 600 руб.

Дети до 7 лет – бесплатно, с 7 до 14 – 300 руб.

 

Москва, Буденного просп., д. 33. (м. Шоссе Энтузиастов, далее – трамваем)

Телефон: +7-495-3650276

 



[1] Брокгауз сообщает нам о квадранте, что это «древнеримская монета = 1/4 асса. Чеканилась обыкновенно с изображением головы Геркулеса на одной стороне и галеры на другой. К. был также мерой длины (= 1/4 фута) и веса (= 3 унции)». В I веке до н. э., когда стоимость асса уменьшилась, квадрант надолго стал  самой мелкой древнеримской монетой.

 




_______________________________________
Сандуновские бани
Селезнёвские бани
Астраханские бани
Ржевские бани
Лефортовские бани
Покровские бани
Воронцовские бани
Вятские бани
Очаковские бани
Измайловские бани
Усачёвские бани
Калитниковские бани
Коптевские бани


Оружейные бани
Семёновские бани
Донские бани
Тихвинские бани
Тетеринские бани
Тюфелевские бани

Извините, если кого обидел



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

СЕМЁНОВСКИЕ БАНИ



Семёновские бани находились на Большой Семёновской, у Медового переулка.
Спросил я как-то одного старика о Семёновских банях, а он гаркнул мне в лицо:
- Метро «Сталинская»!
Да и пошёл прочь по улице.
Хотел было я возразить, потому как какая «Сталинская», вон тут рядом – жёлтый купол «Электрозаводской», два шага. Но старик уже удалялся прочь.
С другой стороны, чего там только нет теперь - «МакДональдс», торговый центр, какие-то конторы, здания МАМИ (корпуса его уже за Медовым переулком)… МАМИ по-новому называется Московский государственный университет машиностроения. А бань-то нет, они там, в прошлом, в семидесятых, скажем.
А расцвет их, может, и в шестидесятых, когда сюда стекались не только рабочие с Московского электрозавода, но и жители со всех берегов Яузы, да с половины Большоё Семёновской.
А станция Московского метрополитена «Сталинская» переименована в станцию «Семёновская» 30 ноября 1961 года.

Был старик, значит, по-своему, прав.
Вид чётной стороны Большой Семоновской улицы близ м. Электрозоводская (1)

_______________________________________
Астраханские бани
Бабушкинские бани
Варшавские бани
Воронцовские бани
Вятские бани
Измайловские бани
Калитниковские бани
Коптевские бани
Краснопресненские бани
Лефортовские бани
Бани Соколиной горы
Покровские бани
Ржевские бани
Сандуновские бани
Селезнёвские бани
Очаковские бани
Усачёвские бани

Бабьегородские бани
Богородские бани
Боевские бани
Виноградовские бани
Дангауэровские бани
Даниловские бани
Доброслободские бани
Донские бани
Железнодорожные бани
Зачатьевские бани
Зубаревские бани
Ибрагимовские бани
Кадашёвские бани
Каменновские бани
Кожевнические бани
Крымские бани
Кунцевские бани
Марьинорощинские бани
Марьинские бани
Машковские бани
Меньшиковские бани
Можайские бани
Москворецкие бани
Оружейные бани
Рочдельские бани
Самотёчные бани
Семёновские бани
Суконные бани
Тетеринские бани
Тихвинские бани
Тюфелевские бани
Устьинские бани
Центральные бани
Шаболовские бани


Извините, если кого обидел

История про разговоры DCCCLXXIX

.

- Мне с этим "Метро" ситуация представляется загадочной, о чём я и рассказывал как-то - вот был выложенный в Сети роман, вот его купило ЭКСМО и обслужило бумажной книгой адептов сетевой версии. И тут начинается самое интересное: приходит группа пиарщиков-издателей и прикупает это "Метро", чтобы пиарить и заново печатать.
Ну, я там понимаю, книги про панаехавших, они там стартуют с нуля, кажется. Но какой коммерческий толк в этом проекте, ума не приложу. Пока он мне напоминает следственный эксперимент "Сейчас-мы-вам-покажем-сколько-лимонного-сока-можно-выжать-из выжатого-лимона-при-помощи-правильной-рекламы".
Collapse )

История про метро-топо-литен.

Читая книжку про метро, нужно сказать вот что. Тема метро как антиутопии - тема давняя. Началось всё с немного забытого романа Александра Кабакова "Невозвращенец". Дело в том, что метро было символом советской устойчивости. Автобус может опоздать, а метро - нет. Метро не ломается. Метро - вечно.
В романе Кабакова говорилось вот что: "В метро пошли, - сказал я, - А то на улице без оружия долго не проходим...
- А в метро там спокойнее? - спросила она. Видно после всех переживаний она просто не могла замолчать. - Чего тогда с Брестского вокзала не ехал в
метро?
- Ночью там тоже... не рай, - неохотно пояснил я. - Но всё же... хотя бы с оружием не пускают... официально.
Мы уже шли по скользким, сбитым и покорёженным ступеням эскалатора. Когда-то я терпеть не мог идти по эскалатору - когда он двигался сам...
Перрон был почти пуст - только вокруг колонн спали оборванцы, голодающие Ярославль и Владимир давно уже жили в столичном метро. Да несколько человек подростков сидели посреди зала кружком, передавая из рук в руки пузырёк. Сладкий запах бензина поднимался над ними, один вдруг откинулся и, слегка стукнувшись затылком, застыл, уставившись открытыми глазами в грязный, заросший густой паутиной и рыжей копотью свод. Поезда с двух сторон подошли почти одновременно - редкие ночные поезда.
Один из них остановился, двери раскрылись, но никто не вышел - вагоны были пусты. Другой же, как раз тот, что был нам нужен, к Театральной, прошёл станцию, почти не замедляя ход. Впрочем, он и так полз еле-еле - километров семь в час, и поэтому я успел хорошо рассмотреть, в чём дело.
В кабине рядом с машинистом стоял парень в мятой шляпе и круглыхнепроницаемо-чёрных, как у слепого, очках. С полнейшим безразличием направив очки на проплывающую мимо станцию, сильно уперев, так что натянулась кожа, держал у скулы машиниста пистолет. Длинные косы парня свисали вдоль его щёк мёртвыми серыми змеями.
В первом вагоне танцевали. Музыка была не слышна, и беззвучный танец был так страшен, что Юля взвизгнула, как щенок, и отвернулась, спрятала лицо... Среди танцующих была девица, голая до пояса, но в старой милицейской фуражке на голове. Были два совсем молодых существа, крепко обнявшиеся и целующиеся взасос, у обоих росли редкие усы и бороды. Был парень, у которого гладко выбритая голова, окрашенная красным, поверх краски была оклеена редкими серебряными звёздами. Он танцевал с девушкой, на которой и вовсе ничего не было, даже фуражки. На правой её ягодице был удивительно умело вытутаирован портрет генерала Панаева, на левой - обнажённый мужской торс от груди до бёдер, мужчина был готов к любви... Когда девушка двигалась, генерал Панаев совершал непотребный эротический акт. Заметив, что поезд проезжает освещённую станцию, девушка повернулась так, чтобы вся живая картина была точно против окна, и начала крутить задницей энергичнее... И ещё там, конечно, танцевали люди в цепях, во фраках, в пятнистой боевой форме отвоевавших в Трансильвании десантников, в старых костюмах бюрократов восьмидесятых годов, в балетных пачках, даже в древних джинсах... Посередине танцевал немолодой человек в обычном, довольно модном, но явно фабричного отечественного производства фраке. Выражение лица его было - сами скука и уныние, но нетрудно было догадаться, почему его приняли в эту компанию: именно он и держал на плече какой-то дорогой плэйер, беззвучно аккомпанирующий дьявольскому танцу... Поезд сгинул в туннеле. Следующий должен был прийти не раньше чем через полчаса. Ждать не было смысла - он мог быть ещё страшнее, ночь выдалась беспокойная. Но и идти дальше с голыми руками не хотелось.
И тут меня осенило. Ведь оружие всё равно понадобится...
Я растолкал одного из спящих у колонны. Это был тощий, даже более тощий, чем многие его земляки, старик, судя по выговору - из Вологды или откуда-нибудь оттуда, с севера.
- Чего надо-то? - спросил он, подняв голову на минуту и снова кладя её на руки, чтобы не тратить силы. Глаза он так и не раскрыл. Я присел рядом на корточки.
- Отец, - шепнул я, - слышь, отец, "калашникова" нет случайно? Лучше десантного... Может, от сына остался? Я бы пятьдесят талонов отдал сразу...
Старик раскрыл глаза, сел. Беззубый от пелагры рот ощерился.
- Отец, говоришь? От сына? Да я ж сам тебе в сыновья гожусь, дядя!
Я увидел, что он говорит правду, этому человеку было не больше тридцати. Но и голодал он уже не меньше года.
- Калашника нет, - с сожалением сказал он. - Продал уже... А макарку не возьмёшь? Хороший, ещё из старых выпусков, я его по дембелю сам у старшины увёл... Год назад... Под Унгенами стояли, в резерве, тут объявляют - всё ребята, домой, конец. Я его и увёл... Возьми, дядя! За тридцать талей отдам... Четыре дня не ел, веришь...
Он уже рылся в лежащем под головой мешке, тащил оттуда вытертую до блеска кожаную кобуру...".

Извините, если кого обидел

История про метро.

Ну, понятно, что метро - вещь мистическая.
Причём для мистики нужны два условия - чтобы была тайна, и чтобы эта тайна не лежала слишком далеко. Слишком далеко лежащая тайна не может быть товаром.
А тут - всё в порядке. Черное жерло тоннеля есть, какие-то огоньки за чёрным стеклом проскакивают? Есть, проскакивают. Верите в подземные бункеры? Верим!
Тут, при таком сочетании, и случается культурный успех.
А уж разглядывание фотографических альбомов тоже приводит к мысли о мифологичности московского метрополитена. Ночная съёмка на станциях с большой выдержкой играет странную шутку со зрителем - на фотографиях присутствуют странные прозрачные тени, сквозь которые просвечивает мрамор колонн.
Для наблюдателя остаётся загадкой - кто эти люди, может, именно эти прозрачные существа - души погибших пассажиров.

Символом стало именно транспортное сооружение, станция на пути к светлому будущему. Гильгамеш проходит подземным путем бога Солнца Шамаша, будто соглядатай в туннеле: “Темно-темно... Дыхание ветра коснулось. А там рощу из каменьев увидев: Сердолик плоды приносит, гроздьями увешан. Лазурит растёт листвою, плодоносит даже. На вид забавен.” . Это картина, что последовательно видет пассажир, подъезжая к станции. Первый штрих - это тема зиккурата, ступенчатой башни, что привязана к главному сооружению страны - ассиметричному зиккурату-мавзолею. Это высотные здания, которые, как и зиккураты Двуречья, были опорными точками перспективы города. Станции мметро - это минус-высотки.
Вторая черта Двуречья - барельефы и узоры станции с древней глиптикой, в частности с “парчовым” узором печатей-валиков. Ленточный барельеф на станции “Новокузнецкая” как будто прокатан гигантским валиком, фигуры на нём повторяются из сюжета в сюжет.
Папирусообразные колонны станции “Кропоткинская” повторяют колонны в Египетском дворике находящегося рядом Музея Изобразительных Искусств. Прямоугольное пространство островных станций первой очереди напоминает внутренность погребальной камеры, правда, к ней приделаны рельсы, и открывается дорога - к светлому будущему в стране мёртвых? Ещё большее сходство с некроархитектурой досужий пассажир может отметить рассматривая огромные двери, отсекающие станцию от наземного мира в случае апокалиптического ядерного нападения. Мало кто видел их закрытыми, но всё равно они оставили неизгладимый след в воображении. Это отделение мира живых от мира мёртвых

В стиле метро есть излом 1943 года, когда сгинул Коминтерн, в армии были введены погоны, Сталин сменил свой защитный френч на белый с золотом китель, став похож на настоящего императора, и вместо того, чтобы сажать за “русский национализм”стали брать за космополитизм.
Исчезло стремление к интернационализму в архитектуре, свершился, так сказать переход со станции “Комсомольская-радиальная” на станцию “Комсомольская-кольцевая”.
Ни одна из построенных в предвоенные годы станций не была национальной по стилю. Вненациональная мифология заменяется на вполне национальную империю. "Комсомольскую-кольцевую" сдали в эксплуатацию 30 января 1952 года.
А через год умер Сталин, и стиль снова поменялся.


Ладно. Сейчас я расскажу про масскульт метро... Про "Обитель зла" и политические сатиры.

Извините, если кого обидел