Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

История про то, что два раза не вставать




«Ни один человек не живет такой простой жизнью, какою его награждают любопытные».
Оноре де Бальзак, «Старая дева»


Честные обыватели, к которым я себя отношу, норовят перед тем, как повесить последний шарик на ёлку, подвести итоги года. Дело это мне не очень близкое, но добровольное. Подведение итогов может ввести ещё трезвого обывателя в состояние грусти и прострации, не говоря уж о том, что будущий год ему никогда не сулит особых радостей. Поэтому хочется сказать моим собратьям, что всё будет хорошо, и Россия действительно управляется напрямую Господом Богом, как, по слухам, говорил генерал-фельдмаршал Миних.

В моём детстве было место на Пушкинской площади в Москве, вернее, за этой площадью на бульваре, что приводило меня в трепет. Это была скульптура, а, вернее, барельеф на стене, оставшийся осколком старого времени. Он изображал человека, крутящего огромное колесо. Мышцы человека были напряжены и выпуклы. Под ним было написано: «Все наши надежды покоятся на тех людях, которые сами себя кормят».Здание это было когда-то типографией Рябушинского и до сих пор сохранило слова «Утро России» на фасаде. Строил его знаменитый архитектор Шехтель.Этот привет от ленинского плана монументальной пропаганды, и пассажа из статьи «Посмотрим!» критика Писарева. Там говорится: «Характер закаляется трудом, и кто никогда не добывал себе собственным трудом насущного пропитания, тот в большей части случаев остается навсегда слабым, вялым и бесхарактерным человеком. Это значит, что вся наша надежда покоится на тех людях, которые сами себя кормят и из которых действительно сформировались первые и постоянно формируются новые представители базаровского типа. Надежда покоится на тех, которые сами себя кормят».
Итак, то был

http://rara-rara.ru/menu-texts/zimnie_zapiski_o_letnih_vpechatleniyah


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

УЧИТЕЛЬНИЦА СИММЕТРИИ


Малыш был придворным парикмахером. То есть его называли «придворный парикмахер», хотя господин Карлос, сын Карлоса, вовсе не был королём.
Господин Карлос был диктатором.
И ещё господин Карлос был человеком со странностями ― его управлению принадлежал целый мир. В нём были земли африканские, земли индийские, земли тихоокеанские, земли латиноамериканские и земли, каким-то чудом застрявшие посреди океана.
Он распоряжался ими очень давно и пережил несколько войн из тех, что полыхали неподалёку, и провёл множество войн в своих владениях.
Восстания были безжалостно подавлены, и теперь в империи господина Карлоса царил мир.
Он был назван светочем нации. Один знаменитый мореплаватель был уже признан вторым по значимости национальным героем после господина Карлоса. Или же господина Карлоса признали таким же знаменитым, как этот мореплаватель, который впервые обогнул и впервые посетил.
Статуи обоих, впрочем, стояли рядом и были одного размера.
Господин Карлос, однако, ничего не посещал.
Он был затворник.
Ничего не было известно о господине Карлосе ― ни то, как он живёт, ни когда он встаёт. Никто даже не знал, был ли он женат.
А обслуга господина Карлоса была выписана из дальних стран и не знала языка великой империи, над которой не заходило солнце. Французский повар попытался изучить родной язык господина Карлоса, польстившись на шипящие, будто жир на сковородке, звуки, да тут же и очутился под сенью своей знаменитой ажурной башни.
Остальная обслуга была умнее.
Поэтому парикмахер Свантессон лишних вопросов не задавал, а стриг да брил своего хозяина в полном молчании.
Собственно, и господином Карлосом называл его Свантессон про себя. Все поданные называли его Карлуш Второй, начисто забыв о том, чем прославился первый. Свантессон брил и стриг, и ничто не нарушало его безмятежного распорядка. Он отправлялся во дворец, будто гвардеец в свой караул.
А потом возвращался обратно в свою квартирку, утопающую в цветах.
Там ему приветливо улыбалась хозяйка (не произнося, впрочем, ни слова). Свантессону хозяйка нравилась, и он много раз представлял, как он положит руку ей на плечо, а потом они рухнут в пучину матраса, прибой одеяла накроет их и останется только жаркий шепот, где все слова будут состоять из звука «ш-ш-ш».
Но дни шли за днями, а ничего не происходило. Свантессон шёл во дворец, господин Карлос появлялся из боковой двери (он делал ровно одиннадцать шагов и садился в кресло). Потом Свантессон брил его, и господин Карлос, беззвучно покидал комнату через другую дверь, сделав уже тринадцать шагов.
Хозяйка всё так же улыбалась ему, и время застыло, как солнце над империей господина Карлоса, которая, как было понятно, вовсе не была империей.
Но вот однажды, вернувшись домой, парикмахер Свантессон обнаружил перемену. Хозяйка показывала ему щенка.
Щенок был очень мил, и они одновременно наклонились к нему.
А наклонившись, они с размаху стукнулись лбами. Свантессон успел подхватить женщину, которая захлёбывалась своим взволнованным «ш-ш-ш». Они неловко упали на кровать Свантессона, и матрас принял их, как море, всколыхнувшись. Одеяло спутало Свантессону ноги, но в ухо уже лилось настойчивое, как волна, «ш-ш-ш».
Он очнулся нескоро, и долго глядел в далёкий, полный лепнины, потолок. «Всю жизнь я мечтал о собаке», ― отчего-то вспомнил он.
Но по комнатам уже разносился запах кофе.
В этот день он выучил своё первое слово из языка империи.
А через месяц, когда мореплаватель освоился и с волнами, и с прибоем, а также обнаружил, что есть масса способов добраться до цели путешествия ― плывя на спине, на животе, сбоку, и всяко разно натягивая снасти, его хозяйка, как бы между делом, попросила подвинуть его кресло.
Нет, не это кресло, а то, за которым ты стоишь во дворце, милый. Подвинь его ко второй двери. Всего чуть-чуть, просто подвинь ― и тогда от одной двери будет двенадцать шагов и до другой двери ― двенадцать шагов. Поровну, милый. Симметрия ― это жизнь, милый, я правду тебе говорю. Только ш-ш-ш...
Свантессон успел удивиться тому, как точно всем известны эти шаги, но прибой накрыл его снова.
На следующий день он не сделал этого, и только на третий день он наклонился, будто бы случайно уронив ножницы, и толкнул кресло плечом.
Господин Карлос вошёл в комнату и молча совершил свой путь.
На секунду он остановился перед воображаемым креслом и сел в него, своё воображаемое кресло, стоявшее в шаге от настоящего.
Он упал на спину, а голова гулко стукнула в мраморный пол, будто якорь, брошенный знаменитым мореплавателем в неизвестной бухте.
В комнату вбежали гвардейцы, парикмахера схватили за руки, допросили ― но он по-прежнему отвечал по-шведски, что ничего не понимает.
Он вернулся домой, зная, что возмездие неотвратимо и бежать ему некуда.
Это временная передышка ― на несколько часов.
До Свантессона давно доходили смутные слухи о том, что бывает с врагами господина Карлоса, и он решил не медлить.
Он ни о чём не жалел ― он уже несколько раз обогнул свою жизнь, плавая в перинах наёмной постели, и теперь впервые снял со стены старинный пистолет с длинным дулом.
Пистолет был заряжен, и Свантессон с ужасом глянул в чёрное и холодное пока дуло. Много лет оружие ждало свою жертву.
В этот момент в комнату зашла хозяйка.
В руках у неё был цветок.
Она подмигнула Свантессону и вложила гвоздику в дуло пистолета.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


Он говорит: «Я не про женщин даже расскажу… Про архитектуру. Началось всё с того, что давным-давно я понял — наиболее эротогенными местами во всяких клубах являются площадки перед туалетами. Что происходит внутри на фоне фаянса и унылой кафельной плитки — всем понятно и неинтересно. Недаром там всегда висит злобный автомат по продаже сантехнической резины. Но главное закладывается, вопреки физиологии, именно вне, а не внутри.
Продолжая исследования, я выяснил, что наиболее эротогенными местами в частных квартирах стали ванные. Сразу после каких-то новогодних праздников все мои знакомые, с которыми я празднично созванивался, поделились на тех, у кого был секс в эту новогоднюю ночь, и тех, у кого его не было. Я только хотел вывести из этого moralité, как вдруг мне позвонила барышня, которая, как оказалось, принадлежит к третьей категории. Она не была уверена в том, случилось ли с ней это, или же нет. Причём, количество людей, совершенно потерявших уверенность в сексусе, лексусе и прочих жизненных вещах, начало стремительно множиться. С тревогой ожидал я следующих звонков, поскольку неуверенные превратились из маргиналов в правящую партию.
Ванная в этих историях превращалась в символ неуверенности. Эта неуверенность усугублялась тем, что ванная — одна из немногих комнат, в которых свет включается (и выключается) извне.
Мой приятель неуверенно вспомнил собственную роль Деда Мороза, окончившуюся поздравлением хозяйки, что цеплялась за занавеску и ванный шкафчик. Говорил он так: “Дело в том, что в наших домах туалет невелик и часто неважно пахнет. Ванная не в пример лучше. К тому же в ней, кроме дыры (эвфемизм) есть и кран, который”…
“К чёрту, к чёрту”, - подумал я и перестал его слушать.
Очередная моя собеседница оказалась членом партии уверенных. Она-то занималась в новогоднюю ночь натуральным сексусом, а не каким-то петтингом-митингом. Но именно в ванной, и начала хвастать этим. Что-то было космическое, говорила она, два тела и…
- Помнишь, - сказала она, ты рассказывал мне про Стамбул? Ну, про цистерну в Стамбуле. Я помнил, да. Есть там такая подземная цистерна для питьевой воды, иначе называемая Йребатан-сарай — подземный дворец.
Цистерна эта многократно описана. В действительности Йребатан-сарай был отчасти похож на берлинское метро после затопления или огромную ванную. Только в этой ванной, в чёрной воде под пешеходными мостками, жили какие-то жутковатые рыбы. Беззвучно шевеля плавниками, проплывали эти рыбы по своим сумрачным делам. Когда я был в Йребатан-сарае, там шла выставка каких-то модных стамбульских художников. Страшноватая электронная музыка сопровождения подчёркивала нереальность места — отъединённость от зноя наверху, от истории по сторонам. Была лишь причастность к жутковатым мультфильмам-хентай, герои которых двигались по стенам и напольной воде. Эти герои были какими-то психоделическими трупаками, мечтой некрореализма, подсвеченной жутковатым светом. Прямо в эти картины, что проецировали в пол хитроумные аппараты под потолком, капала с потолка вода.
Немногочисленные посетители, шарахаясь от изображений, шлёпали по мокрому настилу.
И вот, моя знакомая, выплёскивая вновь переживаемое удовольствие в телефонную трубку, заявила:
— Представляешь, всё было как в твоём рассказе. Темно, потому что кто-то, проходя по коридору, выключил свет, плеск воды и какие-то существа плавают под ногами.
Оказалось, что в ванной было замочено бельё.
Трусы и носки плыли куда-то по своим бельевым делам.
Разбегались при ритмических движениях.
И это придавало уверенность в правильности происходившего».

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


УЧИТЕЛЬНИЦА СИММЕТРИИ


Малыш был придворным парикмахером. То есть, его называли «придворный парикмахер», хотя господин Карлос, сын Карлоса, вовсе не был королём.
Господин Карлос был диктатором.
И ещё господин Карлос был человеком со странностями – его управлению принадлежал целый мир. В нём были земли африканские, земли индийские, земли тихоокеанские, земли латиноамериканские, и земли, каким-то чудом застрявшие посреди океана.
Он распоряжался ими очень давно, и пережил несколько войн из тех, что полыхали неподалёку, и провёл множество войн в своих владениях.
Восстания были безжалостно подавлены, и теперь в империи господина Карлоса царил мир.
Он был назван светочем нации. Один знаменитый мореплаватель был уже признан вторым по значимости национальным героем после господина Карлоса. Или же господина Карлоса признали таким же знаменитым, как этот мореплаватель, который впервые обогнул и впервые посетил.
Статуи обоих, впрочем, стояли рядом и были одного размера.
Господин Карлос, однако, ничего не посещал.
Он был затворник.
Ничего не было известно о господине Карлосе – ни то, как он живёт, ни когда он встаёт. Никто даже не знал, был ли он женат.
А обслуга господина Карлоса была выписана из дальних стран и не знала языка великой империи, над которой не заходило солнце. Французский повар попытался изучить родной язык господина Карлоса, польстившись на шипящие, будто жир на сковородке, звуки, да тут же и очутился под сенью своей знаменитой ажурной башни.
Остальная обслуга была умнее.
Поэтому парикмахер Свантессон лишних вопросов не задавал, а стриг да брил своего хозяина в полном молчании.
Собственно, и господином Карлосом называл его Свантессон про себя. Все поданные называли его Карлуш Второй, начисто забыв о том, чем прославился первый. Свантессон брил и стриг, и ничто не нарушало его безмятежного распорядка. Он отправлялся во дворец, будто гвардеец в свой караул.
А потом возвращался обратно в свою квартирку, утопающую в цветах.
Там ему приветливо улыбалась хозяйка (не произнося, впрочем, ни слова). Свантессону хозяйка нравилась, и он много раз представлял, как он положит руку ей на плечо, а потом они рухнут в пучину матраса, прибой одеяла накроет их, и останется только жаркий шепот, где все слова будут состоять из звука «ш-ш-ш».
Но дни шли за днями, а ничего не происходило. Свантессон шёл во дворец, господин Карлос появлялся из боковой двери (он делал ровно одиннадцать шагов и садился в кресло). Потом Свантессон брил его, и господин Карлос, беззвучно покидал комнату через другую дверь, сделав уже тринадцать шагов.
Хозяйка всё так же улыбалась ему, и время застыло, как солнце над империей господина Карлоса, которая, как было понятно, вовсе не была империей.
Но вот однажды, вернувшись домой, парикмахер Свантессон обнаружил перемену. Хозяйка показывала ему щенка.
Щенок был очень мил, и они одновременно наклонились к нему.
А наклонившись, они с размаху стукнулись лбами. Свантессон успел подхватить женщину, которая захлёбывалась своим взволнованным «ш-ш-ш». Они неловко упали на кровать Свантессона, и матрас принял их как море, всколыхнувшись. Одеяло спутало Свантессону ноги, но в ухо уже лилось настойчивое, как волна «ш-ш-ш».
Он очнулся нескоро, и долго глядел в далёкий, полный лепнины потолок. «Всю жизнь я мечтал о собаке», – отчего-то вспомнил он.
Но по комнатам уже разносился запах кофе.
В этот день он выучил своё первое слово из языка империи.
А через месяц, когда мореплаватель освоился и с волнами, и с прибоем, а также обнаружил, что есть масса способов добраться до цели путешествия – плывя на спине, на животе, сбоку, и всяко разно натягивая снасти, его хозяйка, как бы между делом, попросила подвинуть его кресло.
Нет, не это кресло, а то, за которым ты стоишь во дворце, милый. Подвинь его ко второй двери. Всего чуть-чуть, просто подвинь – и тогда от одной двери будет двенадцать шагов, и до другой двери – двенадцать шагов. Поровну, милый. Симметрия – это жизнь, милый, я правду тебе говорю. Только ш-ш-ш...
Свантессон успел удивиться тому, как точно всем известны эти шаги, но прибой накрыл его снова.
На следующий день он не сделал этого, и только на третий день он наклонился, будто бы случайно уронив ножницы, и толкнул кресло плечом.
Господин Карлос вошёл в комнату и молча совершил свой путь.
На секунду он остановился перед воображаемым креслом и сел в него, своё воображаемое кресло, стоявшее в шаге от настоящего.
Голова гулко стукнула в мраморный пол, будто якорь, брошенный знаменитым мореплавателем в неизвестной бухте.
В комнату вбежали гвардейцы, парикмахера схватили за руки, допросили – но он по-прежнему отвечал по-шведски, что ничего не понимает.
Он вернулся домой, зная, что возмездие неотвратимо и бежать ему некуда.
Это временная передышка – на несколько часов.
До Свантессона давно доходили смутные слухи о том, что бывает с врагами господина Карлоса, и он решил не медлить.
Он ни о чём не жалел – он уже несколько раз обогнул свою жизнь, плавая в перинах наёмной постели, и теперь, впервые снял со стены старинный пистолет с длинным дулом.
Пистолет был заряжен, и Свантессон с ужасом глянул в чёрное и холодное пока дуло. Много лет оружие ждало свою жертву.
В этот момент в комнату зашла хозяйка.
В руках у неё был цветок.
Она подмигнула Свантессону и вложила гвоздику в дуло пистолета.



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

ЛЮБОВЬ КАРЛСОНА




Карлсон медленно летел над городом.
Город был – просто Город.
Безо всяких дополнительных названий.
Издали Карлсон был похож на спутник-шпион – с прижатыми к корпусу руками, лицом, закрытым маской, и вспыхивающим изредка в свете фонарей кругом пропеллера.
Только одна золочёная буква «К» горела у него на груди, как знаменитая надпись на стене перед пирующими в погребе Ауэрбаха бездельниками.
Карлсон всю жизнь хотел победить человека-паука. Но человек-паук внезапно женился на мадам Клико, богатой вдове. Не менее внезапно вдова Клико оказалась Чёрной вдовой, и через три дня после свадьбы Карлсон вдруг лишился своего врага.
Как теперь позабавиться – было решительно непонятно.
Однако странное движение привлекло внимание Карлсона: кто-то сидел на шпиле кафедрального собора.
Карлсон снизился и увидел, как некто, затянутый в чёрную кожу, с чёрным зонтиком под мышкой, пилит крест на соборе. Кожаный человек, орудуя пилкой для ногтей, почти достиг желаемого: крест держался на честном слове.
В этот момент Карлсон схватил кожаного за руку. Это был его город, его район, это был тот базар, за который отвечал Карлсон перед мирозданием.
Но тут же летающий герой получил удар зонтиком в лицо. Еле увернувшись, он пошёл в атаку. Завязалась борьба не на жизнь, а за честь. Вдруг Карлсон сорвал с головы кожаного человека его страшную маску. Перед ним была девушка несказанной красоты, очень похожая на совратившую его в детстве няню.
– Как тебя зовут, – хрипло крикнул он, переводя дыхание. – Откуда ты, прелестное дитя?
– Зови меня Мэри.
Они стояли над городом, не размыкая смертельных объятий.
– А зачем тебе крест? – прервал он затянувшееся молчание.
– Люблю всё блестящее… – ответила она и потупилась.
Добравшись до замка Карлсона, они прошли по гулкой анфиладе комнат – мимо гобеленов ручной работы и животных, изображённых на китайских вазах кистью неизвестного маляра.
– А кто это стучит? – спросила внезапно Мэри.
Действительно, вдали раздавался стук топора.
– А! – Карлсон рассмеялся – Это мой хороший друг и младший приятель, товарищ детских игр Малыш. Он у меня мотоциклы чинит. Если починит шестьсот шестьдесят шесть мотоциклов, то сможет отбросить коньки и конечность в придачу.
Над городом шёл вечный дождь, молнии били там и тут, электризуя влажный и душный воздух большого города.
Но этого Мэри и Карлсон не замечали.
Простыни были смяты и влажны. Штаны Карлсон повесил на люстру, и пропеллер, жужжа, исполнял роль вентилятора. Вещи Мэри были разбросаны по всей комнате, а зонтик воткнут в цветочный горшок.
Он обнял её всю, и его губы были везде. Карлсон жадно целовал Мэри в трогательную ямочку на подзатыльнике, и она вскрикивала, смыкая ножки на его спине… И вот уже утомлённая голова Мэри лежала на груди Карлсона – всё было как в настоящих романтических романах-лавбургерах.
Карлсон погладил её гладкие и блестящие, как у куклы, волосы и, глядя в потолок, спросил:
– Это ведь на всю жизнь, правда?
– Конечно, на всю жизнь, – согласилась Мэри. – По крайней мере, пока ветер не переменится.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать



ЛЁГКИЙ ДАР ИЛИ САРКАЗМ СУДЬБЫ



Это был молодой человек из тех, что были праведными комсомольцами. Они поднимались вверх, ступенька за ступенькой. Кажется, они и были рождены сразу в костюмах, с алой Комсомольской капелькой крови на лацкане. Он рано стал начальником и ещё раньше защитился.
Однажды его приятель собрался за границу, вернее, его послали в командировку. Друзья провожали командировочного два дня и пили так крепко, что лица их стали неотличимы. Друзья поехали в аэропорт, и молодой человек случайно улетел в Швецию. Ни комсомольская молодость, ни карьера не спасли его. Он соответствовал мутной фотографии в паспорте, и не вызвал подозрения у советского пограничника, а потом и у пограничника шведского.
В сомнамбулическом состоянии он взял такси, которое довезло его до дома на окраине. Из последних сил он поднялся на крыльцо и упал в квартиру первого этажа.
Проснулся он от того, что на голову лилась вода и кричали на неизвестном языке. Молодой человек попробовал объясниться, но ничего не вышло. Иностранные языки он знал плохо.
Над ним стояла женщина, и, несмотря на раскалывающуюся голову, молодой человек испытал к ней вожделение. Увидев это, женщина стукнула его ковшиком, и мир вокруг комсомольца пропал.
Когда он возник снова, молодой человек с перевязанной головой уже сидел за столом.
Напротив него обнаружился невысокий человек.
- Меня зовут Карлсон, Ипполит Карлсон. Что вы делаете в моём доме? Как подошли ключи? Как дом похож?
Он говорил по-русски тихо, надтреснутым голосом. Так, наверное, могло бы говорить шведское машинное масло.
- Ипполит? - прошелестел комсомолец.
- Да, меня назвали в честь деда.
Женщина отговорила своего Ипполита вызывать полицейских, потому что заезжий гость был не в себе. Он бормотал что-то о предательстве, о Родине, и Карлсон понял, что деньги и серебро в безопасности - это не вор.
Они стали жить вместе, молодой человек быстро выучил язык. Да и женщина нахваталась от него разных русских слов - гость обладал лёгким даром нравиться. Понемногу он заметил, что женщина проявляет к нему интерес, и однажды они оказались в кровати все вместе. Так они прожили довольно долго, но Карлсон вдруг исчез. От него осталась только записка на холодильнике.
Карлсон сообщал, что его измучила тоска, и если один ключ подходит к двери, то и другой ключ найдёт свою скважину. Шведская семья распалась, теперь они спали в кровати вдвоём.
А Карлсон в этот момент брёл по Москве, сверяясь с адресом.
Он увидел странно знакомый дом в стиле экономной архитектуры двадцатых (в голове пронеслось что-то вроде «Баухаус» и «конструктивизм», но было некогда - он уже почти достиг цели.
Добравшись до двери, вставил ключ в замок.
Он не успел повернуть этот ключ, потому что дверь открылась. На пороге стояла женщина с усталым лицом, за край халата держался мальчик с испуганными глазами.
- Здравствуйте, Галя, - сказал Карлсон, будто спихивая камень с плеча.
Маленькая семья в Швеции тем временем увеличилась. Бывшая жена Карлсона родила девочку.
Прошли годы, и исчезла страна, откуда приехал её отец. Молодая девушка решила посмотреть на развалины. Общий вид её не впечатлил, и перед отъездом она решила навестить загадочный адрес, который нашла в причудливом отцовском документе.
На лестнице в этом доме сидел на корточках высокий парень в кепке. Лестница была покрыта шелухой от семечек. Парень спросил гостью, не из собеса ли она. Она на всякий случай кивнула, и тогда он ввел девушку в квартиру, где в дальней комнате лежал старый Карлсон.
- Ты приехала, - прошептал он с облегчением.
- Это не я. Я её дочь, но тоже Надья.
- Неважно. Всё равно.
- Я хотела спросить, как ты выучил русский язык? И откуда у тебя такое имя?
- Меня назвали в честь деда, он был русский эмигрант, бывший депутат Государственной думы. С тех пор в нашей семье чередовались имена «Ипполит» и «Матвей»… Матвей, мальчик...
Парень вошёл в комнату.
- Матвей, мальчик, познакомься. Это моя Надя приехала.
Парень спрятал бычок за спину и широко улыбнулся.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

ХЛЕБНИКОВСКИЕ БАНИ

 

 

Хлебниковские бани так же назывались «Андрониковскими» или «Андроньевскими» – по стоявшему рядом Спас-Андроньевскому монастырю.

Древнюю выгоду этого места определяла не только близость к Яузе (а как встанешь у края Хлебникова переулка, так видишь, как валится пейзаж вниз, к воде. Недаром это крутой берег, и отсюда – Крутицкие переулки и Крутоярский, что был со своими банями неподалёку).

Водяная выгода была ещё и в том, что протекал рядом ручей Золотой Рожок[1]. Начинался он на нынешней площади Ильича, где-то в том её углу, где платформа «Серп и Молот». Ручей тёк из тамошнего болота и впадал в Яузу где-то около Спас-Андроньевско монастыря.

Течёт он и сейчас – только заключённый в трубу.

Итак, бани, о которых идёт речь, стояли в Хлебниковском переулке, во втором доме от угла с нынешней улицей Сергия Радонежского (во времена постройки бань улица звалась Вороньей, потом «Тулинской» - в память об одном из псевдонимов Ленина  и в 1915 году они числились за Кузьмой Дмитриевичем Языковым.

Годом постройки по разным документам значится 1903 или 1905 год.

Всякий, кто бросит со стороны взгляд на этот дом, увидит, что в лучшие свои годы он был нестыдным образцом московского модерна.

А уж что там было внутри, какие завитушки украшали потолки сразу после открытия – уже никому не ведомо.

Сейчас, правда, печи в нём остыли, и центральное отопление греет какие-то другие организации и вполне одетых людей. Что стало с ООО «Хлебниковские бани», зарегистрированном 23 октября 1992 года мне неизвестно.

Однако на стене дома намертво пришпилена вывеска «Сауна»  с номером телефона. Правда, эта вывеска висит на торцевой стороне здания, и явно эта сауна не похожа на былое великолепие Хлебниковских бань.

Главный вход манит нас вывеской «Стоматология», и кажется, ещё теперь там размещается «Лига американского футбола».

Воспоминаний о Хлебниковских банях осталось мало.

Однако они присутствуют и в художественной прозе. Вот Евгений Богданов пишет: «…Ну, он и переулок вспомнил, Дружеский переулок, название-то какое, точно, Дружеский...

– Нет такого, – сказал частник. – Есть Товарищеский.

– Товарищеский! – воскликнул Сладков.

– А я – Дружеский! – Он захохотал облегченно, снимая внутреннее напряжение.

Частник вежливо подхахакнул и воспользовался моментом, припросил рублик. – Держи! – Сладков подал ему две трешницы.

– Я нынче щедрый.

– Все бы так, – с горечью вздохнул частник.

Сладков купил охапку тюльпанов у кочерыжницы и отправился на розыски Наташкиного двухэтажного, как он помнил, купеческой постройки дома. Память врубилась, а дома все не было, он прошел переулок раз, другой и, наконец, обнаружил его за высоким забором начинающегося строительства. Присмотревшись, нашел и дорожку, по которой жители дома сообщались с жизнью: в обход забора, под деревянный навес. У подъезда он заробел, но теперь у него была простая материальная цель – вручить тюльпаны, а то завянут; он шагнул в полутьму подъезда, задержал дыхание, потому что дышать было невозможно, видимо, подъезд служил строителям отхожим местом, и взбежал на площадку первого этажа.... Он нажал соседнюю кнопку и увидел, как в дверном глазке погасла световая точка. Затем что-то поскреблось изнутри, щёлкнул замок, и дверь отворилась на длину цепочки.

В освещённой прихожей стояла соседка Варвара Порфирьевна, востроглазая и востроносая старушонка.

 Вам кого? – спросила она, запахивая на тощей груди халат. А носом уже принюхивалась, как милиционер, а глазенками ощупывала загар на лице, короткие волосы. Сладков встал к ней боком, чтобы укрыть шрам, но она и шрам разглядела, в глазок ещё высмотрела и теперь быстренько, быстренько, как карточки в справочном табло, отлистывала его назад, на пятилетку в прошлое, к тому времени, когда он хаживал сюда и не единожды распивал с ней послебанную четвертинку.

По вторникам Варвара Порфирьевна тешила мощи веником. Хлебниковские бани, куда ходила она последние лет тридцать, работали без регламента, единственные в районе (а были еще Тетеринские, Воронцовские, Калитниковские), не перешедшие на сеансы. Можно было приходить к открытию и уходить с закрытием, если прихватить с собой какую-нибудь еду. Варвара Порфирьевна обыкновенно уходила из дому утром и являлась к обеду; выдув четвертинку, долго, смачно чаевничала на кухне, затем укладывалась вздремнуть»[i].

Этот фрагмент больше, конечно, рассказывает не о Хлебниковских банях, а о давнем местном мире, строе жизни Рогожской заставы, превращённой в Заставу Ильича.

Межу тем, место тут довольно примечательное.

Здесь в апреле 1923 года жил Алексей Толстой, вернувшись из четырёхлетней эмиграции. Сперва он приехал как сотрудник газеты «Накануне», а потом перебрался насовсем и жил пока в Хлебниковском переулке, в доме за номером 1, у родителей жены.

Дом этот должен был бы стоять напротив бань, но ныне там кусты, забор и вид на очередную парковку.

 

И, чтобы два раза не вставать:

Хлебников п., 2/5.

Тел. Ж2-47-41



[1] Звался ещё «Лефортовский ручей». А название «Золотой рожок» происходит от бухты «Золотой рог» в Константинополе, куда совершил паломничество митрополит Алексий (ок. 1292-1305 - 1378), основатель Спас-Андроньевского монастыря (равно как Чудова, Симонова и многих других монастырей в Москве и московских землях). Золотой рожок был ручьём быстрым и бурным – из-за того, что перепад высот между в его нижнем течении  составлял около двенадцати метров.



[i] Богданов Е. Черный океан. – М.: Советский писатель, 1991. С. 163.


Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

ЧЕЛЫШЕВСКИЕ БАНИ




Сытин пишет: «До 1838-1839 гг. оставался незастроенным участок, на котором теперь гостиница “Метрополь”. В 1838 г. он был приобретен купцом Челышевым, который построил здесь дом, аналогичный трём вышеуказанным.
Во дворе этого дома были помещены знаменитые впоследствии Челышевские бани. Все эти дома уже в 1840-х годах имели в нижних этажах, вместо открытых аркад, окна.
Во второй половине XIX - начале XX века все эти здания, кроме здания Малого театра, были перестроены до неузнаваемости, а здание “Метрополя” построено заново с использованием лишь старых наружных стен. Здание же Малого театра почти не изменилось, были лишь уничтожены аркады и пристроен в 1840 г. архитектором К. А. Тоном второй ризалит в конце здания, возле Петровки» .
Итак, у стены Китай-города в старину были бани купца Челышева. 
Это место поворота Неглиной – отсюда она текла вдоль стены Китай-гороана запад, к Моска-реке (а потом уже по новому руслу напрямую). Напротив – здание Большого театра, сильно перестроенное после большого пожара 1853 года. Действительно, тогда перестроили всё , а дешёвые меблированные комнаты «Челыши» превратились после надстройки в дорогой «Метрополь».  Перестройку вели архитекторы Кекушев и Эриксон  в 1898-1907 годах – по заказу  Петербургского акционерного общества.
Стояли Челышевские бани у Неглинной, но мы уже не раз говорили о том, что вода Неглинной была грязной, мутной,  в этих местах уже прошедшей весь город.
Не товарного вида была эта вода.
Оттого пользовались Челышевские бани мытищенской водой, благо Мытищенский водовод кончался неподалёку – водоразборным фонтаном работы скульптора Витали на месте Лубянской площади.
Правда, Гиляровский ехидно замечает: «В некоторых банях даже воровали городскую воду. Так, в Челышевских банях, к великому удивлению всех, пруд во дворе, всегда полный воды, вдруг высох, и бани остались без воды. Но на другой день вода опять появилась - и всё пошло по-старому.
Секрет исчезновения и появления воды в большую публику не вышел, и начальство о нем не узнало, а кто знал, тот с выгодой для себя молчал.
Дело оказалось простым: на Лубянской площади был бассейн, откуда брали воду водовозы. Вода шла из Мытищинского водопровода, и по мере наполнения бассейна сторож запирал краны. Когда же нужно было наполнять Челышевский пруд, то сторож крана бассейна не запирал, и вода по трубам шла в банный пруд».
Челышевский бани стояли у конечной точки Мытищенского водопровода, водоразборный фонтан которого со скульптурами Витали всяк может видеть и сейчас за памятником Карлу Марксу.
Однако на старых фотографиях видно, что на Челышевских банях висит вывеска «На Москворецкой воде» - отчего это так, мне неведомо.
Мытищинский водопровод, великое конечно, сооружение.
Правда, его величие как-то теряется в журнальных статьях, а ведь это одно из тех сооружений следы которого можно видеть сейчас во время долгой прогулки. Не уединенный дворец или красивый дом, а растянувшееся на десятки километров  (если быть скромнее, на двадцать вёрст).
От него остался восхитительный Ростокинский акведук, единственный сохранившийся из пяти (правда, снабжённый весёлой деревянной крышей). Осталось несколько фонтанов – они разбрелись по городу, как сумасшедшие водоносы с пустыми вёдрами. Никольский, к примеру, перебрался с Лубянки к старому зданию Академии наук на Ленинском проспекте. Петровский как стоял, так стоит на Театральной.
Водопровод несколько раз реконструировался, число фонтанов и отводных нитей увеличивалось – да что там, даже после того, как построили Акуловский гидротехнический узел и канал Волга-Москва, он понемногу работал.
Труба шла через полгорода.
Сытин пишет: «От неё шли ответвления — трубы по Знаменке до фонтана у Пашкова
дома, по Моховой, Арбату, Серебряному переулку, Большой Молчановке, Кречетниковскому переулку и Новинскому бульвару до Кудринской площади.
От Садового же кольца ответвления шли по Тверской до Большого Чернышевского переулка и к Старой Триумфальной площади.
От Никольского фонтана одно ответвление шло по Театральному проезду и Театральной площади к фонтану на ней и далее к Воскресенскому фонтану напротив главных ворот Александровского сада. От
фонтана же на Театральной площади — в Большой театр, в Челышевские бани, находившиеся на месте гостиницы «Метрополь», и в здание Присутственных мест. Другое ответвление от Никольского фонтана
шло по Лубянскому проезду, Варварской площади, Китайскому проезду и Москворецкой набережной в Воспитательный дом, по дороге обводняя Варварский фонтан.
Летом 1856 г. мытищинская вода была проведена и в Кремлевский дворец. Для этого была взята часть воды из фонтана на Никольской площади и проведена в одну из башен близ Комендантского дома (Потешного дворца), откуда ручными насосами вода поднималась в бак, из которого текла в разные части дворца» .
В общем, немного непонятно, что там изображено на старой фотографии – отчего те бани, если они и вправду Челышевские не хвастаются Мытищенской водой, а признаются в Москворецкой.

И, чтобы два раза не вставать,
Место их – Театральная площадь, у Китайгородской стены.


А если кто ещё что знает про Челышевские бани, то пусть расскажет.



_______________________________________
Астраханские бани
Бабушкинские бани
Варшавские бани
Воронцовские бани
Вятские бани
Измайловские бани
Калитниковские бани
Коптевские бани
Краснопресненские бани
Лефортовские бани
Бани Соколиной горы
Покровские бани
Ржевские бани
Сандуновские бани
Селезнёвские бани
Очаковские бани
Усачёвские бани

Бабьегородские бани
Богородские бани
Боевские бани
Виноградовские бани
Дангауэровские бани
Даниловские бани
Девкины бани
Доброслободские бани
Домниковские бани
Донские бани
Железнодорожные бани
Зачатьевские бани
Зубаревские бани
Ибрагимовские бани
Кадашёвские бани
Каменновские бани
Кожевнические бани
Крымские бани
Кунцевские бани
Марьинорощинские бани
Марьинские бани
Машковские бани
Меньшиковские бани
Можайские бани
Москворецкие бани
Оружейные бани
Полтавские бани
Рочдельские бани
Самотёчные бани
Семёновские бани
Суконные бани
Сущёвские бани
Тетеринские бани
Тихвинские бани
Трудовые бани
Тюфелевские бани
Устьинские бани
Центральные бани
Челышевские бани
Шаболовские бани
Ямские бани



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


ЛЕПЕШКИНСКИЕ БАНИ



Находились на Москве-реке, у Проточного переулка.
Иное имя им – Новинские.
Про них Гольдин в своей книге «Москва без бань - не Москва» пишет: «Заслуженный годами авторитет не упускали Новинские бани, известные также под названием Лепёшкинских. Их, отличавшихся чистотой и порядком, посещал простой люд и знатные господа. Водопровод был проведён во все отделения, а в некоторых “сверх того вас обольет наподобие дождя”. Бани размещались в длинном одноэтажном здании, в районе пересечения нынешним Новым Арбатом Москвы-реки.
В докладе на заседании Комиссии по изучению старой Москвы, сделанном её секретарём И.С. Беляевым в 1916 г., есть такие слова по поводу этих бань: “...все внутреннее устройство их было деревянное, на скамьях лежали посетители с поставленными на спинах ‘банками’, любители париться поддавали на каменку душистыми уксусами или настоями мяты, и, как неизменный отпечаток прошлой бани, слышалась трель сверчка, имевшего там право гражданства”. И, вспоминая эти старые деревянные бани, докладчик отдал им предпочтение перед современными, потому что “они доставляли более неги и телу и душе, а может быть, еще потому, что в них более чувствовалось нашей народной самобытности”» .
В 1900 году, когда брали пробы воды из скважин по всей Москве от Трубной площади до Яузского моста и от Алексеевского монастыря до Лепёшкинских бань, пришли к выводу, что вода везде нехороша,  и во всяком случе хуже мытищинской.
«Анализ показал, что “сухой остаток в мытищинской воде много ниже, чем в воде из буровых колодцев”». С Лепёшкинскими банями была к тому же другая неприятность – выше по течению стояли фабрики, и московские жители не без основания говорили, что вниз течёт всякая дрянь, краска с Прохоровской фабрики, отходы производства и прочее. Не говоря уж о стоках Пресненских бань и будущих Рочдельских.
Всё это прибивалось к левому берегу по изгибу реки.
Но москвичей это особо не смущало – они не только парились в Лепёшкинских банях, но и ходили в купальни на берегу. Сейчас эта местность совсем иная, она забита дорогими домами, и, в этом своём качестве, вобщем, монолитна. Её меняли медленно – в конце тридцатых построили угловой дом, отданный, военным, кажется, артиллеристам. Потом, уже после войны построили несколько мощных зданий  - для геологов и ещё каких-то ведомств. Раньше тут стоял довольно богатый Новинский (Введенский) монастырь, чьи владения шли от Пресни до самого Проточного переулка. Монастырь был упразднён в 1764 году Екатериной Великой.  По Новинскому монастырю и был назван Новинский переулок и Новинский бульвар.
Сытин пишет: «За дворами причта у реки по правой стороне в 1914 г. находилась женская тюрьма. По левой стороне Б. Новинского переулка на углу с Садовым кольцом стоял обширный двор с каменными и деревянными зданиями, принадлежавший Алябьевой, жене композитора, в начале XIX в. За ним по переулку шли мелкие дворы, а у берега реки Москвы находились Новинские бани с водокачкой, принадлежавшие Ломакиным. По берегу тянулись Лесные ряды».
И в эти времена возник парадокс – с одной стороны места эти в нескольких шагах от двух сталинских высоток, с другой стороны, район криминальный, да и женскую тюрьму не сразу отсюда убрали.
Раньше окрестности Проточного переулка без револьвера вечером не сунешься, и только потом, дом за домом, это пространство изменилось.
В 1957 году построили Ново-Арбатский мост и тогда же собрали из нескольких улиц Кутузовский проспект.
Дорогие рестораны, дома  высшего класса, не очень красивые, но это уж как водится. И, наконец, пустующее место между двумя огромными гигантами заняло новое здание  британского посольства.
Банный дух к этому моменту оттуда давно выветрился.

И, чтобы два раза не вставать:
Между бывшим Новинским и Проточным переулками.

Замечу кстати, что очень хорошо, что на сайте "Фотографии старой Москвы" фотографии подписаны именем владельца архива, что позволяет всякому его видеть.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

СУКОННЫЕ БАНИ



По берегам Москвы-реки бани стояли всегда – а где ж их ещё ставить?
Да только сквозь времена упомнились не все, а лишь самые стойкие – во-первых, бани Бабегородские, у Бабего городка и Бабьегородской плотины, что стояли примерно рядом с нынешней «Стрелкой».
Следующие – Каменновские бани купца Горячева, что были рядом с ещё непостроенным храмом Христа Спасителя, топились они ещё по-чёрному.
Затем, по другую сторону Большого Каменного моста – Суконные бани, обжитые купцами.
И, наконец, Устьинские бани, про которые все воспоминатели сходятся, что раньше они были о-го-го, а теперь-то никуда не годятся.
Суконные бани находились на Болоте – то есть, на Болотной площади, у того её конца, что примыкал к Большому Каменному мосту. Там, рядом с мостом ещё при петре поставили суконные армейские магазины, то есть, склады.
Улица тут была Все(х)святская, а по новому – Серафимовича.
Причём стала носить это имя, когда ещё автор «Железного потока» был вполне себе жив.
 Церковь Всех Святых стояла на левом берегу Москвы-реки, а улица шла через Большой Каменный мост к Болотной. Однако, как пишут краеведы, единственным следом старой Всехсвятской улицы остался фасад «Дома на Набережной». Исчезло всё: «Шестивратную башню сломали в ХVIII веке, когда ремонтировали поврежденный разливами Каменный мост. Его каменные арки в середине ХIХ века разобрали и построили металлический мост, сохранивший название Каменного. Строения Суконного двора и Суконных бань, Винно-Соляного двора, старинные ворота в стиле барокко сломали в советские годы: начали в 1929, закончили в 1937. Тогда появился нынешний Большой Каменный мост, а вслед за ним все другие Большие и Малые мосты Москвы-реки и Водоотводного канала» .
Единственный умеренно-старый дом, вернее, его путешествие запечатлено в стихах Агнии Барто.
Это короткое, но поучительное стихотворение «Дом переехал» 1938 года.


Возле Каменного моста,
Где течет Москва-река,
Возле Каменного моста
Стала улица узка.

Там на улице заторы,
Там волнуются шоферы.
— Ох,— вздыхает постовой,
Дом мешает угловой!

Сёма долго не был дома —
Отдыхал в Артеке Сёма,
А потом он сел в вагон,
И в Москву вернулся он.

Вот знакомый поворот —
Но ни дома, ни ворот!
И стоит в испуге Сёма
И глаза руками трет.

Дом стоял
На этом месте!
Он пропал
С жильцами вместе!

— Где четвертый номер дома?
Он был виден за версту! —
Говорит тревожно Сёма
Постовому на мосту.—

Возвратился я из Крыма,
Мне домой необходимо!
Где высокий серый дом?
У меня там мама в нем!

Постовой ответил Сёме:
— Вы мешали на пути,
Вас решили в вашем доме
В переулок отвезти.

Поищите за углом
И найдете этот дом.

Сёма шепчет со слезами:
— Может, я сошел с ума?
Вы мне, кажется, сказали,
Будто движутся дома?

Сёма бросился к соседям,
А соседи говорят:
— Мы все время, Сёма, едем,
Едем десять дней подряд.

Тихо едут стены эти,
И не бьются зеркала,
Едут вазочки в буфете,
Лампа в комнате цела.

— Ой,— обрадовался
Сёма,—
Значит, можно ехать
Дома?

Ну, тогда в деревню летом
Мы поедем в доме этом!
В гости к нам придет сосед:
«Ах!» — а дома... дома нет.

Я не выучу урока,
Я скажу учителям:
— Все учебники далеко:
Дом гуляет по полям.

Вместе с нами за дровами
Дом поедет прямо в лес.
Мы гулять — и дом за нами,
Мы домой — а дом... исчез.

Дом уехал в Ленинград
На Октябрьский парад.
Завтра утром, на рассвете,
Дом вернется, говорят.

Дом сказал перед уходом:
«Подождите перед входом,
Не бегите вслед за мной —
Я сегодня выходной».

— Нет,— решил сердито Сёма,
Дом не должен бегать сам!
Человек — хозяин дома,
Все вокруг послушно нам.

Захотим — и в море синем,
В синем небе поплывем!
Захотим —
И дом подвинем,
Если нам мешает дом!


На Болоте-то больше было складов иных – мучных. Процветала тут мучная торговля и для совершения сделок ехали сюда купцы с половины России. Правда в истоке традиции, как считали москвичи, была вовсе не случайность – на Болоте, путь даже и осушенном в середине девятнадцатого века. Было сыро и мука принимала в себя вес воды. Но, может, это просто дань традиции  - вспомним, что к Каменному мосту были приделаны мучные мельницы.
И тут  Суконные бани, в которых мучные короли были частыми и любимыми посетителями.
Адрес им значится в одной из адресных книг – Софийская набережная, 8. Но адрес этот условный – в самом доме 8 было Мариинское женское училище, рядом стояли корпуса кондитерской фабрики Эйнем и прочие мастерские, часть строений рядом превратилась в пустыри, тихо и незаметно, часть – со скандалами и возмущением общественности.
Но большая их доля исчезла при расширении проезжей части и строительстве нового Каменного моста.
Так сломали и Суконные бани.
А закрепились они в литературной памяти всего благодаря одному эпизоду в рассказе писателя Гиляровского.
Гиляровский вспоминает либерального поэта Шумахера, который был чрезвычайно известен в Москве 1860-х годов. Шумахер страдал подагрой и лечился регулярными походами в баню. Гиляровский подчёркивает, что спал он дома на живане, подложив веник под голову.
Как настоящий банный любитель, он воспел баню в стихах:

Мякнут косточки, все жилочки гудят,
С тела волглого окатышки бегут,
А с настреку вся спина горит,
Мне хозяйка смутны речи говорит.
Не ворошь ты меня, Танюшка,
Растомила меня банюшка,
Размягчила туги хрящики,
Разморила все суставчики.
В бане веник больше всех бояр,
Положи его, сухмяного, в запар,
Чтоб он был душистый и взбучистый,
Лопашистый и уручистый...
И залез я на высокий на полок,
В мягкий, вольный, во малиновый парок.
Начал веничком я париться,
Шелковистым, хвостистым жариться.

Или же:


Лишенный сладостных мечтаний,
В бессильной злобе и тоске
Пошел я в Волковские бани
Распарить кости на полке.
И что ж? О радость! О приятство!
Я свой заветный идеал –
Свободу, равенство и братство –
В Торговых банях отыскал.

По мне, так стихи неважные, но всякое старинное слово, как канделябр с патиной, получает от прошедшего времени прибавочную стоимость.
Дело не в самом Шумахере, а в том, что Гиляровский вспомнил его в Суконных банях, когда приехал туда с пожара, который приключился где-то на Татарской улице. Был он на пожаре по своим репортёрским делам, вырвался закопченный. «Соскочи с багров» (это прекрасная деталь – так и представляешь пожарный наряд, взмыленных до сих пор коней, каким-то образом укреплённые на повозке багры, и человека в саже, который бросается с них прямо в зев общественной, то есть торговой бани):
«Сунулся в «простонародное» отделение - битком набито, хотя это было в одиннадцать часов утра. Зато в «дворянских» за двугривенный было довольно просторно. В мыльне плескалось человек тридцать.
Банщик уж второй раз намылил мне голову и усиленно выскребал сажу из бороды и волос - тогда они у меня еще были густы. Я сидел с закрытыми глазами и блаженствовал. Вдруг среди гула, плеска воды, шлепанья по голому телу я слышу громкий окрик:
- Идёт!.. Идёт!..
И в тот же миг банщик, не сказав ни слова, зашлепал по мокрому полу и исчез. Что такое? И спросить не у кого - ничего не вижу. Ощупываю шайку - и не нахожу её; оказалось, что банщик её унес, а голова и лицо в мыле. Кое-как протираю глаза и вижу: суматоха! Банщики побросали своих клиентов, кого с намыленной головой, кого лежащего в мыле на лавке. Они торопятся налить из кранов шайки водой и становятся в две шеренги у двери в горячую парильню, высоко над головой подняв шайки.
Ничего не понимаю - и глаза мыло ест. Тут отворяется широко дверь, и в сопровождении двух парильщиков с березовыми вениками в руках важно и степенно шествует могучая бородатая фигура с пробором посередине головы, подстриженной в скобку.
И банщики по порядку, один за другим выливают на него шайки с водой ловким взмахом, так, что ни одной капли мимо, приговаривая радостно и почтительно:
- Будьте здоровы, Петр Ионыч!
- С легким паром!
Через минуту банщик домывает мне голову и, не извинившись даже, будто так и надо было, говорит:
- Петр Ионыч... Губонин... Их дом рядом с Пятницкою частью, и когда в Москве - через день ходят к нам в эти часы... по рублевке каждому парильщику «на калач» дают» .
В общем, нет никакого равенства и тут, заключает Гиляровский.
Это же подтверждает и Анатолий Рубинов, говоря уже об иных временах: «По свидетельству одного писателя, добросовестный инспектор ГАИ однажды задержал водителя “Волги”, который нарушил правила. Вместо шофёра вступил в разговор пассажир, мужчина высокого роста, с депутатским значком.
- Я - Конотоп! - объяснил он право своего шофёра нарушать правила. То был первый секретарь Московского обкома партии.
- У нас, товарищ Конотоп, перед законом дороги все равны, - сказал наивный инспектор.
Первый секретарь объяснил молодому человеку правду жизни:
- Эх, сынок, только в бане все равны. Да и то, в одной бане моюсь я, а в другой моешься ты»...
Правда, из этого Рубинов выводит несколько пафосное заключение: «Вот истинная причина того, что исчезают любимые народом, прославленные на весь мир настоящие русские паровые бани, которые существовали по меньшей мере тысячу лет и становились век от века, год от года все луч¬ше» .
Вот то немногое, что мы можем сказать о Суконных банях.

И, чтобы два раза не вставать:
Болотная площадь, её северо-западный край.
Софийская набережная, дом Солдатенкова.
Телефона нет.
На снимке, сделанном, кажется, с самолёта "Юнкерс", ещё не враждебного немецкого самолёта, кружившего над Москвой в трицать первом, видно, что Дом на Набережной уже построен, а Большоё Каменный мост ещё нет. И вот среди тех строений, что тянутся к Москве-реке - Суконные бани.

Извините, если кого обидел