Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

История про рейдер

.

восемь транспортов и танкер



Старший лейтенант Коколия задыхался в тесном кителе. Китель был старый, хорошо подлатанный, но Коколия начал носить его задолго до войны, и даже задолго до того, как стал из просто лейтенанта старшим и, будто медведь, залез в эту северную нору.
Утро было тяжёлым, впрочем, оно не было утром - старшего лейтенанта окружал вечный день, долгий свет полярного лета.
Он старался не открывать лишний раз рот - внутри старшего лейтенанта Коколия усваивался технический спирт. Сложные сахара расщеплялись медленно, вызывая горечь на языке. Выпито было немного, совсем чуть - но Коколия ненавидел разведённый спирт.
Сок перебродившего винограда, радость его, Коколия, родины, был редкостью среди снега и льда. Любое вино было редкостью на русском Севере. Поэтому полночи Коколия пил спирт с торпедоносцами - эти люди всегда казались ему странноватыми.

Впрочем, мало кто представлял себе, что находится в голове у человека, который летит, задевая волны крыльями. Трижды приходили к нему лётчики, и трижды Коколия знакомился со всеми гостями, потому что никто из прежних не приходил. Капитан, который явился с двумя сослуживцами к нему на ледокольный пароход с подходящим названием "Лёд", был явно человек непростой судьбы. Чины Григорьева были невелики, но всё же два старых, ещё довоенных, ордена были прикручены к кителю. Капитан Григорьев был красив так, как бывают красивы сорокалетние мужчины с прошлым, красив чёрной формой морской авиации, но что-то было тревожное в умолчаниях и паузах его разговора. Капитан немыслимым способом получил отпуск по ранению, во время этого отпуска искал свою жену в Ленинграде и увидел в осаждённом городе что-то такое, что теперь заставляло дергаться его щёку.
Тут даже спирт не мог помочь. Григорьев рассказывал ему, как ищет подлодки среди разводий, и как британцы потеряли немецкий крейсер, вышедший из Вест-фиорда. Что нужно было немцу так далеко от войны - было непонятно. Разве что поставить метеостанцию: высадить несколько человек, поставить на берегу домик или вовсе утеплённую палатку с радиостанцией. Такие метеостанции они ставили, но здесь её смысл был неочевиден.
Ветра в нашем полушарии были больше западные, и для чётких прогнозов нужно было лезть в Гренландию, а не к Таймыру. В общем, цели крейсера оставались загадкой.

Пришёл на огонёк и другой старший лейтенант, артиллерист. Он рвался на фронт, и приказ уже был подписан - один приказ и на него, и на две его старые гаубицы. За год они не выстрелили ни разу, но артиллерист клялся, что если что - они не подведут.
Спирт лился в кружки, и они пили, не пьянея.
А теперь Коколия стоял навытяжку перед начальником флотилии и слушал, слушал указания.
Нужно было идти на восток, навстречу разрозненным судам, остаткам конвоя, что ускользнули от подводных лодок из волчьей стаи - и при этом взять на борт пассажиров-метеорологов.
При этом старший лейтенант утратил часть своей божественной капитанской власти. Оказалось, что это не пассажиры подчиняются ему, а он - пассажирам.
Пассажиров оказалось несколько десятков - немногословных, тихих, набившихся в трюм, но были у них два особых начальника.

Коколия раньше видел много метеорологов - поэтому не поверил ни одному слову странной пары, что поднялась к нему на борт.
Один, одетый во всё флотское, был явно сухопутным человеком. Командиром - да, привыкшим к власти, но эта власть была не морской природы, не родственна тельняшке и крабу на околыше. Фальшивый капитан перегнулся через леера прямо на второй день. И это был его, Серго Коколия, начальник - капитан Фетин, указывавший маршрут его, Коколия, штурману, и отдававший приказы его, Коколия, подчинённым.
Его напарник был явно привычен к морю, но измождён, и шея его болталась внутри воротника, как язык внутри рынды.
Коколия вгляделся в него в кают-компании и понял, что этот худой - совсем старик, хотя волосы его и лишены седины. Старика называли Академиком, это слово просилось на заглавную букву.
"Лёд" был старым пароходом с усиленной защитой - он не был настоящим ледоколом, как и не был военным судном. На нём топорщились две пушки Лернера и две сорокапятки - так что любая конвенция признала бы его военно-морским. Но конвенции пропали пропадом, мир поделился на чёрное и белое. Чёрную воду и белый лёд, полосы тельняшек - и ни своим, ни врагам не было дела до формальностей.
Старший лейтенант давно уравнял свой пароход с военным судном - и что важно, враг вывел в уме то же уравнение.
Коколия трезво оценивал свои шансы против подводной лодки противника, оттого указания пассажиров раздражали.
Он был вспыльчив, и, зная это, старался заморозить свою речь вообще. Например, его раздражал главный механик Аршба, и тот отвечал ему тем же - они не нравились друг другу как могут не нравиться друг другу грузин и абхаз.
Помполит Гельман пытался мирить их, но скоро махнул рукой.
Но Аршба был по сравнению с новыми пассажирами святым человеком.

Они шли странным маршрутом, и Академик, казалось, что-то вынюхивал в арктическом воздухе - он стоял на мостике и мелкими глотками пил холодный ветер.
- А отчего вас Академиком называют? - спросил Коколия. - Или это шутка?
- Отчего же шутка, - улыбнулся тот, и Коколия увидел, что у собеседника не хватает всех передних зубов. Я как раз академик и есть. Член Императорской академии наук. Никто меня вроде бы не исключал - только посадили меня как-то Бабе-Яге на лопату, да в печь я не пролез. Вас предупредили насчёт Фетина?
- Ну?
- Фетин отменит любой ваш приказ - если что. Но на самом деле Фетину буду советовать я.
- В море вы не можете отменить ничего, - сорвался Коколия. Но это означало только, что в душе у него, как граната, лопнул шарик злости. Он не изменил тона, только пальцы на бинокле побелели.
- А тут вы и ошибаетесь. Потому что всё может отменить даже не часовая, а минутная стрелка - вас, меня, вообще весь мир. Вы же начинали штурманом и знаете, что такое время?
Коколия с опаской посмотрел на Академика. Был в его детстве, на пыльной набережной южного города, страшный сумасшедший в канотье, что бросался к отдыхающим, цеплялся за рукав и орал истошно: "Который час? Который час?".
- Видите ли, старший лейтенант, есть случаи, когда день-два становятся дороже, чем судьба сотен людей. Это такая скорбная арифметика, но я говорю об этом цинично, а вот Фетин будет говорить вам серьёзно. Вернее, он будет не говорить вам, а приказывать.
- Можно, конечно, приказывать, но меня ждут восемь транспортов и танкер, у которых нет ледокола.
- А меня интересуют немецкие закладки, которые стоят восьмидесяти транспортов! - и Академик дал понять, что сказал и так слишком много.
Коколия хотел было спросить, что такое "закладки", но передумал.
Разговор сдулся, как воздушный шарик на набережной - такой шарик хотел в детстве Серго Коколия, да так ни от кого и не получил.
Они молчали, не возобновив разговор до вечера. Академик только улыбался, и усатый вождь с портрета в кают-компании тоже улыбался (хотя и не так весело, как Академик).
Под вождём выцвел лозунг белым на красном - и Коколия соглашался с ним: да, правое, и потом всё будет за нами. Хотя сам он бы повестил что-то вроде "Делай, что должен, и будь что будет".

Академик действительно чуть не проговорился. Всё в нём пело, ощущение свободы не покидало его. Свобода была недавней, ворованной у мирного времени.
Война выдернула Академика из угрюмой местности, с золотых приисков.
И теперь он навёрстывал непрожитое время. А навёрстывать надо было не только глотки свободного, вольного воздуха, но и не сделанное главное дело его жизни.
Гергард фон Раушенбах, бежавший из Москвы в двадцатом году, успел слишком много, пока его давний товарищ грамм за граммом доставал из лотка золотой песок.
И теперь они дрались за время. Время нужно было стране, куда бежал Гергард фон Раушенбах, и давняя история, начавшаяся в подвале университета на Моховой, дала этой стране преимущество.
У новой-старой родины фон Раушенбаха была фора, потому что пока Академик мыл чужое золото одеревеневшими руками, фон Раушенбах ставил опыты, раз за разом улучшая тот достигнутый двадцать лет назад результат.
И теперь одни могли распоряжаться временем, а другие могли только им помешать.

Настал странный день, когда ему казалось, что время замёрзло, а его наручные часы идут через силу.
Коколия понял, что время в этот день остановится, лишь только увидел, как из тумана слева по курсу сгущается силуэт военного корабля.
На корабле реял американский флаг - но это было обманкой, враньём, дымом на ветру.
Ему читали вспышки семафора, а Коколия уже понимал, что нет, не может тут быть американца, не может. Незнакомец запрашивал ледовую обстановку на востоке, но ясно было, что это только начало.
Академик взлетел на мостик - он рвал ворот рукой, оттого шея Академика казалась ещё более костлявой.
Он мычал, глядя на силуэт крейсера.

- Сейчас нас будут убивать, вот, - Коколия заглянул Академику в глаза. - Я вам расскажу, что сейчас произойдёт. Если мы выйдем в эфир, они накроют нас примерно с четвёртого залпа. Если мы сейчас спустим шлюпки, не выйдя в эфир, то выживем все.
А теперь, угадайте, что мы выбираем.
- Мне не надо угадывать, - сказал хмурый Академик. - Довольно глупо у меня вышло - хотел ловить мышей, а поймался сам. Мне не хватило времени, чтобы сделать своё дело, и ничего у меня не получилось.
- Это пока у вас ничего не получилось - сейчас мы спустим шлюпку, и через двадцать минут, когда нас начнут топить, мы поставим дополнительную дымовую завесу. Поэтому лично у вас с вашим Фетиным и частью ваших подчинённых есть шанс размером в двадцать минут. Если повезёт, то вы выброситесь на остров, он в десяти милях.
Но, честно вам скажу мне важнее восемь транспортов и танкер…


Он просмотрел в бинокль на удаляющуюся шлюпку.
- Матвей Абрамович, - спросил Коколия помполита. - Как вы думаете, сколько продержимся?
- Час, я думаю, получится. Но всё зависит от Аршбы и его машины - если попадут в машинное отделение, то всё окончится быстрее.
- Час, конечно, мало. Но это хоть что-то - можно маневрировать, пока нам снесут надстройки. Попляшем на сковородке…
Коколия вдруг развеселился - по крайней мере, больше не будет никакого отвратительного спирта и Полярной ночи. Сейчас мы спляшем в последний раз, но главное, чтобы восемь транспортов и танкер услышали нашу радиограмму.
Это было как на экзамене в мореходке, когда он говорил себе - так или иначе, но вечером он снова выйдет на набережную и будет вдыхать тёплое дыхание тёплого моря.

Коколия вздохнул и сказал:
- Итак, начинаем. Радист, внимание: "Вижу неизвестный вспомогательный крейсер, который запрашивает обстановку. Пожалуйста, наблюдайте за нами". Наушники тут же наполнились шорохом и треском постановщика помех.
Семафор с крейсера тут же включился в разговор - требуя прекратить радиопередачу.
Но радист уже отстучал предупреждение и теперь начал повторять его, перечисляя характеристики крейсера.
"Пожалуй, ничего другого я не смогу уже передать", - печально подумал Коколия.
И точно - через пару минут ударил залп орудий с крейсера. Между кораблями встали столбы воды.
"Лёд", набирая ход, двигался в сторону острова, но было понятно, что никто не даст пароходу уйти.
Радист вёл передачу непрерывно, надеясь прорваться через помехи - стучал ключом, пока не взметнулись вверх доски и железо переборок, и он не сгорел вместе с радиорубкой в стремительном пламени взрыва.
И тут стало жарко и больно в животе, и Коколия повалился на накренившуюся палубу.
Уже из шлюпки он видел, как Аршба вместе с Гельманом стоят у пушки на корме, выцеливая немецкие шлюпки и катер. Коколия понял, что перестал быть капитаном - капитаном стал помполит, а Коколия превратился в обыкновенного старшего лейтенанта, с дыркой в животе и перебитой ногой.
Этот уже обыкновенный старший лейтенант глядел в небо, чтобы не видеть чужих шлюпок и тех, кто сожмёт пальцы плена на его горле.

Напоследок к нему наклонилось лицо матроса:
- Вы теперь - Аршба, запомните, командир, вы - Аршба, старший механик Аршба.
И вот он лежал у стальной переборки на чужом корабле и пытался заснуть - но было так больно, что заснуть не получалось.
Тогда он стал считать все повороты чужого корабля - 290 градусов, и шли пять минут, потом доворот на десять градусов, полчаса… Часы у него никто не забрал, и они горели зелёным фосфорным светом в темноте.
Эту безумную успокоительную считалку повторял он изо дня в день - пока не услышал колокол тревоги.

То капитан Григорьев заходил на боевой разворот - сначала примерившись, а потом, круто развернувшись, почти по полной восьмёрке, он целил прямо в борт крейсеру, прямо туда, где лежал Аршба-Коколия.
Коколия слышал громкий бой тревоги, зенитные пушки стучали слившейся в один топот дробью - так дробно стучат матросские башмаки по металлическим ступеням.
И Коколия звал торпеду, уже отделившуюся от самолёта, к себе - но голос его был тонок и слаб, торпеда, ударившись о воду, тонула, проходя мимо.
В это время в кабине торпедоносца будто лопнула электрическая лампа, сверкнуло ослепительно и быстро, пахнуло жаром и дымом - и самолёт, заваливаясь в бок, ушёл прочь.
Тогда вновь началось время считалочки - один час на двести семьдесят, остановка - тридцать минут….
Потом Коколия потерял сознание - он терял его несколько раз - спасительно долго он плыл по чёрной воде своей боли. И тогда перед глазами мелькали только цифры его счёта: 290, 10, 10, 30…
И вот его несли на носилках по трапу, а тело было в свежих и чистых бинтах - чужих бинтах.
Его допрашивали, и на допросах он называл имя своего механика вместо своего. Мёртвый механик помогал ему, так и не подружившись с ним при жизни.
Мёртвый Коколия (или живой Аршба - он и сам иногда не мог понять, кто мёртв, а кто жив) глядел на жизнь хмуро - он стал весить мало, да и видел плохо. К последней военной весне от его экипажа осталось тринадцать человек - но никто, даже умирая, не выдал своего капитана.
Таким хмурым гражданским пленным он и услышал рёв танка, что снёс ворота лагеря и исчез, так и не остановившись. Коколия заплакал - за себя и за Аршбу, пока никто не видел его слёз, и пошёл выводить экипаж к своим. Он был слаб и беспомощен, но держался прямо. Ветхая тельняшка глядела из-за ворота его бушлата. Бывший старший лейтенант легко прошёл фильтрацию и даже получил орден. Нога срослась плохо, но теперь он знал, что на Севере есть по крайней мере восемь транспортов и танкер.

Коколия уехал на юг и теперь сидел среди бумажных папок в Грузинском пароходстве.
Иногда он вспоминал чёрную Полярную ночь, и холод времени проникал в центр живота. Коколию начинала бить крупная дрожь - и тогда он уходил на набережную, чтобы пить вино с инвалидами. Они, безногие и безрукие, пили лучшее в мире вино, потому что оно было сделано до войны, а пить его приходилось после неё. От этого вина инвалиды забывали звуки взрывов и свист пуль.
Иногда, до того, как поднять стакан, Коколия вспоминал своих матросов - тех, что растворились в холодной воде северного моря, и тех, кто легли в немецкую землю. Сам Север он вспоминал редко - ему не нравились ледяные пустыни и чёрная многомесячная ночь, разбавленная спиртом.

Но однажды он увидел на набережной человека в дорогом мятом плаще. Так не носят дорогие плащи, а уж франтов на набережной Коколия повидал немало.
Человек в дорогом мятом плаще шёл прямо в пароходство, открыл дверь и обернулся, покидая пространство улицы. Приезжий обернулся, будто запоминая прохожих поимённо и составляя специальный список.
В этот момент Коколия узнал приезжего. Это был спутник Академика, почти не изменившийся с тех пор Фетин - только от брови к уху шёл у гостя безобразный белый шрам.
Фетин действительно искал бывшего старлея. Когда тот, прижимая к груди остро и безумно для несытного года, пахнущий лаваш, поднялся по лестнице в свой кабинет, Фетин уже сидел там.

Дело у Коколия, как и прежде, было одно - подчиняться. Оттого он быстро собрался, вернее, не стал собираться вовсе. Он не стал заходить в своё одинокое жилище, а только взял из рундучка в углу смену белья, и сунул её в кирзовый портфель вместе с лавашом.
Вот он уже ехал с Фетиным в аэропорт.
Его спутник нервничал - отчего-то Фетина злило, что бывший старший лейтенант не спрашивает его ни о чём. А Коколия только медленно отламывал кусочки лаваша и совал их за щеку.
Самолёт приземлился на пустом военном аэродроме под Москвой. Там, в домике на отшибе, у самой запретной зоны Коколия вновь увидел Академика.
Тот был бодр, именно бодрым стариком он вкатился в комнату - таких стариков Коколия видел в только горах. Только вот рот у Академика сиял теперь золотом. Но всё же и для него военные годы не прошли даром: Академик совершенно поседел - в тех местах за ушами, где ещё сохранились волосы.
Коколия обратил внимание, что Академик стал по-настоящему главнее Фетина - теперь золотозубый старик только говорил что-то тихо, а Фетин уже бежал куда-то как школьник.

Вот Академик бросил слово, и, откуда ни возьмись, будто из волшебного ларца, появились на бывшем старшем лейтенанте унты и кожаная куртка, вот он уже летел в гулком самолёте, и винты пели нескончаемую песню: "не зарекайся, Серго, ты вернёшься туда, куда должен вернуться, вернёшься, даже если сам этого не захочешь".
На северном аэродроме, рядом с океаном, он увидел странного военного лётчика. Коколия опознал в нём давнего ночного собеседника, с которым пил жестокий спирт накануне последнего рейса. Тогда это был красавец, а теперь он будто поменялся местами с Академиком - форма без погон на нём была явно с чужого плеча, он исхудал и смотрел испуганно.
Коколия спросил лётчика, нашёл ли он жену, которую так искал в сорок втором, но лётчик отшатнулся, испугавшись вопроса, побледнел, будто он с ним заговорил призрак.
Моряка и лётчика расспрашивали вместе и порознь - заставляя чертить маршруты их, давно исчезнувших под водой, самолёта и корабля. Это не было похоже на допросы в фильтрационном лагере - скорее с ними говорили, как с больными, которые должны вспомнить что-то важное.
Но после каждой беседы бывший старший лейтенант подписывал строгую бумагу о неразглашении - хотя это именно он рассказывал, а Академик слушал.
В паузе между расспросами Коколия спросил о судьбе рейдера. Оказалось, его утопили англичане за десять дней до окончания войны. Английское железо попало именно туда, куда звал его раненный Коколия - только с опозданием на три года. Судовой журнал был утрачен, капитан крейсера сидел в плену у американцев.

Какая-то тайна мешала дальнейшим разговорам - все упёрлись в тайну, как останавливается легкий пароход перед лёдяным полем.
Наконец, Академик сознался - он искал точку, куда стремился немецкий рейдер, и точка эта была размыта, непонятна, не определена. Одним желанием уничтожить конвой не объяснялись действия немца - что-то в этой истории было недоговорено и недообъяснено.
Тогда Коколия рассказал Академику свою, полную животной боли, считалочку - 290 градусов пять минут, 10 градусов тридцать минут. Считалочка была долгой, столбики цифр налезали один на другой.
На следующий день они ушли в море на сером сторожевике, и Коколия стал вспоминать все движения немецкого рейдера, которые запомнил в давние бессонные дни.
Живот снова начал болеть, будто в нём поселился осколок, но он точно называл градусы и минуты.
- Точно? - Переспрашивал Академик, - и Коколия отвечал, что нет, конечно, не точно.
Но оба знали, что - точно. Точно - и их ведёт какой-то высший штурман, и проводка сделана образцово.
Коколия привел сторожевик точно в то место, где он слышал журчание воды и тишину остановившихся винтов крейсера.
Сторожевик стал на якорь у таймырского берега.

Они высадились вместе со взводом автоматчиков. Фетин не хотел брать хромоногого грузина с собой, но Академик махнул рукой - одной тайной больше, одной меньше.
Если что - всё едино.
От этих слов внутри бывшего старшего лейтенанта поднялся не страх смерти, а обида. Конечно - да, всё едино. Но всё же.
Они шли по камням, и Коколия пьянил нескончаемый белый день, пустой и гудящий в голове. За скалами было видно огромное пустое пространство тундры, смыкающейся с горизонтом.
Группа повернула вдоль крутых скал и сразу увидела расселину - действительно, незаметную с воздуха, видную только вблизи.
Здесь уже начали попадаться обломки ящиков с опознавательными знаками Кригсмарине и прочий военный мусор. Явно, что здесь не просто торопились, а суетились.

Дальше, в глубине расселины, стояло странное сооружение - похожее на небольшой нефтеперегонный завод.
Раньше он было скрыто искусственным куполом, но теперь часть купола обвалилась. Теперь со стороны моря были видны длинные ржавые колонны, криво торчащие из гладкой воды.
Тонко пел свою песню в вышине ветряной двигатель, но от колонн шёл иной звук - мерный, пульсирующий шорох.
- Оно? - выдохнул Фетин.
Академик не отвечал, пытаясь закурить. Белые цилиндры "Казбека" сыпались на скалу, как стреляные патроны.
- Оно… Я бы сказал так - забытый эксперимент.
Фетин стоял рядом, сняв шапку, и Коколия вдруг увидел, каким странно-мальчишеским стало лицо Фетина. Он был похож на деревенского пацана, который, оцарапав лицо, всё-таки пробрался в соседский сад.
- Видите, Фетин, они не сумели включить внешний контур - а внутренний, слышите, работает до сих пор. Им нужно было всего несколько часов, но тут как раз прилетел Григорьев. К тому же, они уже потеряли самолёт-разведчик, и как не дёргались, времени им не хватило.
Академик схватил Коколия за рукав, он жадно хватал воздух ртом, но грузину не было дела до этой истории.
Фетин говорил что-то в чёрную эбонитовую трубку рации, автоматчики заняли высоты поодаль, а на площадке появились два солдата с миноискателями. Все были заняты своим делом, а Коколия стремительно убывал из этой жизни, как мавр, сделавший своё дело, и которому теперь предписано удаление со сцены.

Академик держал бывшего старшего лейтенанта за рукав, будто сумасшедший на берегу Чёрного моря, тот самый сумасшедший, что был озабочен временем:
- Думаете, вы тут ни при чём? Это из-за вас им не хватило двух с половиной часов.
- Я не понимаю, что это всё значит, - упрямо сказал Коколия.
- Это совершенно не важно, понимаете вы или нет. Это из-за вас им не хватило двух с половиной часов! Думаете, вы конвой прикрывали… Да? Нет, это просто фантастика, что вы сделали.
- Я ничего не знаю про фантастику. Мне не интересны ваши тайны. За мной было на востоке восемь транспортов и танкер, - упрямо сказал Коколия. - Мой экипаж тянул время, чтобы предупредить конвой и метеостанции. Мы дали две РД, и мои люди сделали, что могли.
Академик заглянул в глаза бывшему старшему лейтенанту как-то снизу, как на секунду показалось, подобострастно. Лицо Академика скривилось.
- Да, конечно. Не слушайте никого. Был конвой - и были вы. Вы спасли конвой, если не сказать больше, вы предупредили всё это море. У нас встречается много случаев героизма, а вот правильного выполнения своих обязанностей у нас встречается меньше. А как раз исполнение обязанностей приводит к победе… Чёрт! Чёрт! Не об этом - вообще… Вообще, Серго Михайлович, забудьте, что вы видели - это всё не должно вас смущать. Восемь транспортов и танкер - это хорошая цена.

Уже выла вдали, приближаясь с юга, летающая лодка, и Коколия вдруг понял, что всё закончилось для него благополучно. Сейчас он полетит на юг, пересаживаясь с одного самолёта на другой, а потом окажется в своём городе, где ночи теплы и коротки даже зимой. Только надо выбрать какого-нибудь мальчишку и купить ему на набережной воздушный шарик.
Шлюпка качалась на волне, и матрос подавал ему руку.
Коколия повернулся к Фетину с Академиком и сказал:
- Нас было сто четыре человека, а с востока восемь транспортов и танкер. Мы сделали всё, как надо, - и, откозыряв, пошёл, подволакивая ногу, к шлюпке.



Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.

Извините, если кого обидел.

История про адмиралов

.


А вот канал "Культура", будто в продолженние адмиральской темы, о кторой я рассуждал, прямо сейчас показывает фильм "Адмирал Ушаков".
Но я ограничусь цитатой из Добренко: " В кинодилогии М. Ромма "Адмирал Ушаков" и "Корабли штурмуют бастионы" мотив этой связи настойчиво педалируется. Режиссер даже сводит Ушакова с Суворовым с тем, чтобы великий флотоводец смог рапортовать великому полководцу: "По мере сил творю на море то, что вы творите на суше, Александр Васильевич". Фильм и задумывался Роммом как "морской Суворов". Это сравнение с "Суворовым" проясняет эволюцию историко-биографического жанра в советском кино.
Ромм, который сам когда-то мечтал о постановке "Суворова", лишил своего Ушакова всяких индивидуальных черт, не говоря уже об эксцентричности, которая была ему как раз в высшей степени присуща (достаточно вспомнить о прозвищах Ушакова - "медведь", "лапотный дворянин", "смоляная куртка"). "Ушаков" Ромма - это "Суворов" после постановления ЦК 1946 г. Решив не рисковать, Ромм лишил Ушакова заодно и каких-либо противоречий и сомнений. Если "Александра Невского" выручала сказочная условность, "Богдана Хмельницкого" - сценарий, а "Суворова" - легендарное своеобразие персонажа и игра актера, то в "Ушакове" не спасало ничто. Такой герой представал цельным, как монолит, а потому торжественным и монументальным. И, как всякий монумент, - холодным и отстраненным от всего живого и индивидуального" . Критики склонны были видеть в этом "упадок жанра". Между тем речь идет лишь о трансформации исторического жанра в современный: с нарастанием от фильма к фильму актуальной геополитической риторики, они превращались из биографических в сугубо политические фильмы холодной войны (представлявшие собой особый жанр в послевоенном сталинском кино .

Ушаков, изображенный Роммом создателем Черноморского флота, подобно Суворову, Кутузову, Нахимову борется не столько с врагами, сколько с бездарными царскими вельможами, глупыми уставами и бесчестными "союзниками", которые мечтали об ослаблении России и шли на предательство. По части оглупления врагов Ромм, всегда склонный к острополитической сатире, переусердствовал: его Наполеон - не грозный завоеватель, а обычный позер - нем только и говорят, что он был побит то тут, то там, а его генералы и маршалы только и ищут случая, чтобы сдаться в плен. Нельсон показан интриганом и неудачником, который никак не может победить Наполеона и завидует победам русских. На фоне этих карикатурных персонажей, похожих на персонажей фильмов холодной войны, Ушаков выглядит еще более монументально. Все остальные (как на постаменте памятника) играют массовку. Григорий Козинцев после просмотра фильма записал в дневнике: ""Адмирал Ушаков"... Турки, татары. Полевой, Кукольник. "Как пышно, как красиво!" Ушаков ненавидит турок, очевидно, потому, что они все служили в оперетте". То же можно было бы сказать не только о турках.

Как и положено "народному герою", Ушаков ведет с матросами задушевные беседы, плотничает вместе с "народом" на строительстве
кораблей, тратит все свое жалованье и даже продает дом для закупки продовольствия для матросов и непрестанно благодарит их за "подвиг": "Спасибо, братцы-матросы. Великое вам спасибо за труд - подвиг: Россия не забудет вас. Спасибо, родные" (отношения адмирала с матросами были настолько патриархально-трогательными, что даже научный консультант фильма вынужден был признать, что фильм "создаёт впечатление идилличности корабельной жизни"). У графа Мордовцева, придворного интригана, сменившего Потемкина и ненавидевшего Ушакова, совсем иной взгляд на "народ". Он грубо отчитывает Ушакова мильярность с матросами: "Офицер один имеет голос. Боцман - Матроса же следует почитать только предметом для исполнения команд. Матрос нем. Вы слышите? Нем!" Эта коллизия прямо воспроизводит "Суворова", но в 1953 г. ситуация сильно отличалась от конца 1930-х. Обстановка изменилась настолько, что на заседании худсовета "Мосфильма" звучали призывы к созданию "образа могучей императрицы Екатерины". Интересно, что путешествие царицы по Новороссии было передано в кадрах быстро мчащихся экипажей - "остановка могла обнаружить пропуск в декорационном оформлении: не было знаменитых "потемктнских деревень"...". Потемкин хотел показать Екатерине, что "крепко Черном море стоим". Екатерина осталась довольна: "Воочию вижу: флот на Черном море". Фраза "воочию вижу" во время знаменитого путешествия по потемкинским деревням (в фильме исчезнувшим) звуча по меньшей мере, двусмысленно.
"Народ" был представлен в фильме мрачным пугачевцем Тихоном по прозвищу Рваное Ухо (который в финале погибал, водрузив андреевский флаг на захваченном бастионе). При первой встрече Ушаков кричит беглому каторжнику: "Ты смутьян и бунтовщик", но все же привлекает Тихона на строительство флота, говоря ему, что понимает его: "Не барин я, Тихон. Моряк". Помощник Ушакова уговаривает Тихона: "Оставай Ушаковым, Тихон. Не барам служить будешь. России". Происходящй картине преображение бунтаря в патриота является моделью трансформации "народа".
Дилогия Ромма построена на постоянной смене сцен грандиозных морских сражений (огонь, пушечный гром, столкновение кораблей) разговорными эпизодами во дворцах при роскошных декорациях. Именно здесь плелись нити заговоров и шпионские планы. Леди Гамильтон натравливала Нельсона на русских. Англичане (вчерашние союзники по антигилеровской коалиции) опять превращались во врагов. Вся их союзническая деятельность сводилась к заговорам: они завезли в Херсон чуму и не давали лечить эпидемию, подожгли верфи, где строился русский флот, английские лазутчики, шпионы и диверсанты организовывают восстание ких татар, покушение на Ушакова.

Задача фильма - историзация геополитических реалий послевоенной Европы. Важная составляющая - доказательство того, что Англия всегда была союзником-предателем. В "Ушакове" отец премьер-министра объясняет своему сыну принцип внешней политики Англии: "На этой бренной планете есть одна владычица морей - Британия. Другой не было, нет и не будет. Помните, сын мой. Мы не можем задушить всех врагов Британского королевства собственными руками. Так пусть они сами душат друг друга. Пока вы будете следовать этому пути, вы будете истинно английским политиком".
Этот принцип осуществлялся Англией и в XVIII-XIX вв. Премьер-щнистр Питт-младший обращается к послу Англии в Турции Роберту Энсли: "Известно ли вам, что Черное море раньше называлось Русским морем на всех старых картах, и на английских в том числе. Россия не стоять на ногах без этого моря, оно необходимо ей как воздух, и, ступив на его берега, она уже не уйдет обратно. Вы выпустили духа из бутылки, сэр! <...> Задушить Россию, заткнуть ей глотку. Если Англия не сметет русских с берегов Черного моря сегодня, завтра будет поздно! Турция должна начать войну уже в этом году. Спускайте английских ков с цепи, сэр Энсли!" Этот текст, произносимый в камеру, обращен не волько к британскому послу, сколько к зрителю, как подтверждение прав России на Черное море, признаваемое самими ее противниками. Сцены такого рода выполнены в стиле карикатур Кукрыниксов и Бориса Ефимова времен холодной войны с непременным англо-американским Джоном Булем (или Дядюшкой Сэмом), спускающим с цепи очередных "псов" Советский Союз. То обстоятельство, что английскую шпионку-авантюристку леди Гамильтон играла Елена Кузьмина (только что снявшаяся в "Секретной миссии" в роли советской разведчицы, расстроившей планы англичан по сотрудничеству с нацистами), придавало фильму вполне современное звучание: "Детективная интрига прошивала историческую, роль "союзников" - англичан - соединяла на экране прошлое с настоящим и "Адмирала Ушакова" с "Секретной миссией"".
Помимо центрального для дилогии об Ушакове мотива предатель-союзников, важную роль играл мотив "освобождения Европы". Вторая серия картины ("Корабли штурмуют бастионы") открывалась автор-текстом об эпохе Наполеоновских войн в Европе: это были "кровавые захватнические войны" (Суворов говорит о Наполеоне: "Не якобинца в нем - деспота" и называет его "французским Чингисханом"). Россия освобождала Европу от "нашествия Наполеона", а европейские народы только и ждали прихода русских освободителей. Наполеон же отступал под натиском русских армий и флота (неясным оставалось лишь то, каким образом единственным достижением этих непобедимых армий спустя всего несколько лет было "не поражение" под Бородино и "преследование французов", бегущих из Москвы). Англичане в время были заняты интригами и заговорами против русских, а Нельсон любовными отношениями с леди Гамильтон. Все остальные попросту попадали в кадр. Величие русских армии и флота в начале XIX в. было прямой проекцией нового величия Советского Союза после "освободившей всю Европу" победы над Германией.
Европейские войны против Наполеона с участием России трактуются как освободительные. Будучи прямой проекцией на события в послевоенной Европе, фильм об Ушакове оказывается фильмом об освобождении русскими Европы от "поработителей". Мы узнаем, что население Греции и Италии "поднялось на борьбу против угнетателей-французов" и безмерно благодарно русским, вернувшим им свободу. "Не победителями явились мы сюда, а защитниками грекам", - говорит Ушаков. Освободитель Корфу, он обращается к грекам: "Единоверцы, кровью героев скреплено братство наше. Так примите же из рук России дар - вольность" свою". Русские являются защитниками греков от зверств турков; пленных французов - от зверств англичан, убивающих безоружных "республиканцев" (причем карательными операциями руководит лично Нельсон). Ушаков же отказывается убивать пленных: "Там, где развевается русский флаг - казней не будет!"

Хотя Ушаков воюет против Наполеона в союзе с англичанами, на протяжении всего фильма мы видим весьма сочувственное отношение к республиканцам-французам (Ушаков и сам республиканец - он пишет республиканскую конституцию для Греции), а настоящим врагом России является "союзная" Англия. Англичане коварны и циничны: лорд Гамильтон организовывает бунты в русских тылах, он подговаривает турок не давать русским провианта, австрийцев - принимать одностороннюю капитуляцию французов, выпуская их в русский тыл, он снабжает пушками французскую эскадру, а леди Гамильтон изображена авантюристкой-шпионкой, организующей бунты на кораблях, покушение на Ушакова.
Задача англичан - направить Ушакова на освобождение Неаполя, оставив Ионические острова, которые они сами хотят контролировать, поскольку видят в них ключ к Балканам. "Сильна стала для них Россия", - так объясняет Ушаков изменнические действия псевдосоюзников англичан. Обращаясь к Нельсону, он спрашивает: "Доколе будете вы врагом союзника и союзником врага?" Политическое содержание фильма было ясно: именно так вела себя Англия во время только что завершившейся войны.

Важным компонентом официальной внешнеполитической риторики в 1953 г. была антитурецкая кампания (в 1952 г. Турция присоединилась к НАТО, что было особенно болезненно воспринято в СССР, поскольку приближало НАТО к советским рубежам). Так что первое, о чем узнавал зритель, это о том, что "исконно русские земли Черноморского побережья все еще находились под турецким владычеством. Турция, подстрекаемая Англией и Францией, готовилась к новой войне против России". Турция изображается как марионетка Англии (хотя турецкий шах и понимает что англичанам нельзя верить: "Если бы английские клятвы можно было бы намазывать на лепешки вместо меда, ты разбогател бы, мой мудрый визирь"). Главная угроза туркам исходит от России: "Суворов взял Измаил. Что дальше? Или вы ждете, когда Ушаков начнет стрелять с Босфора по моему дворцу? - в истерике восклицает турецкий шах (если верить флотоводческим фильмам, турецкий флот попросту управлялся англичанами). Так что апофеозом первой серии "Ушакова" звучат слова флотоводца: "Нет более турецкого флота. Отныне флот русский - хозяин Черного моря".
Фильм создавался в самый разгар борьбы с космополитизмом. Поэтому в нем активно задействованы все элементы послевоенной патриотической кампании. Так, образованный Потемкин называет иностранных послов "обезьянами заморскими", а необразованный Ушаков, не говорящий по-французски и не знающий политеса, говорит о себе с гордостью: "Мы тамбовские". Зато когда граф Мордвинов советует Ушакову учиться флотскому искусству у Нельсона, оба, Суворов и Ушаков, дают "низкопоклоннику перед заграницей" патриотическую отповедь:
Суворов: "Доколе и ворону на чужой стороне будем соколом называть, а дома и орла - вороной?"
Ушаков: "Подумаешь о подобном, и не слезы, но кровь из глаз стремится. Русские имена у нас. Народ русский дал нам язык свой. Народ русский одевает нас, поит, кормит. Народ русский присвоил нам чины, звания. Будем же чтить кормильца своего!"
Почитание кормильца проявляется в подчеркивании значимости России. Так, победа Ушакова при Корфу изображена как перломный момент в войне с Наполеоном: "Флаг над Корфу виден всей Европе!" Особенно ценными кажутся эти великодержавные фантазии, когда они озвучиваются противником. Так, английский премьер в ужасе восклицает: "Русский флот на Черном море! А? Это самый страшный удар для Англии со времен основания Петербурга!". Степень убедительности подобных пассажей для зрителя прямо пропорциональна их комизму".

Добренко Е. Музей Революции. Советское кино и сталинский исторический нарратив. - М.: Новое литературное обозрение, 2008. с. 154-183 с.

Извините, если кого обидел.

История про баржу

.
Я как-то прочитал в Живом Журнале суждение о выборах, что вполне укладывалось в известную песню:

Пароход идёт речкой быстрою,
Будем рыбу мы кормить коммунистами
Параход идёт прямо к берегу -
Будем рыбу мы кормить офицерами.


То есть, рассуждение было о том, что выборы штука суетливая, и заканчиваются они либо тем, что пламенный гимназист Шнеерзон в кожанке ведёт к оврагу братьев Сипягиных, предварительно объявив их лабаз собственностью Республики. Но потом, обратно, уцелевшие из братьев Сипягиных волокут Шнеерзона с компанией к барже, чтобы опустить на дно реки.
И дело обывателя - просто точно определить, с хоругвями или кумачёвыми знамёнами сегодня шествие по улице.
Никто не видал оригинального текста про выборы и несчастного Шнеерзона в кожанке? А то я не могу его найти и уже придумал наново.

Извините, если кого обидел.

История про кочегара

.

Больше всего мифологии вокруг того, что рядом. Вот есть чудесная песня, одна из трёх, что я исполнял под гармонь в пьяном угаре, к концу первых суток - и называется она "Раскинулась море широко". Всё веселье в том, что называлась-то она "Кочегар", но это как-то не откладывается в общественном сознании.
Причём происхождение её странно. Есть романс Щербины "После битвы", положенный на музыку Гурилёва.

Не слышно на палубе песен.
Эгейские волны шумят…
Нам берег и душен, и тесен;
Суровые стражи не спят.

Раскинулось небо широко,
Теряются волны вдали…
Отсюда уйдем мы далеко,
Подальше от грешной земли!

Не правда ль, ты много страдала?
Минуту свиданья лови…
Ты долго меня ожидала,
Приплыл я на голос любви.

Спалив бригантину султана,
Я в море врагов утопил
И к милой с турецкою раной,
Как с лучшим подарком приплыл.

1843(?)

Что забавно, этот текст соотносится ещё и с "Но радостно встретит героев Рыбачий, родимая наша земля". Николай Фёдорович Щербина был, кстати, очень интересный поэт (не в смысле "хороший) - это я не к тому, что прямо сейчас нужно отложить Тютчева, и читать таганрогскую поэму "Сафо". Щербина родился в 1821 году неподалёку от Таганрога, бедствовал, занимался самообразованием, и в какой-то момент сконцентрировался на греческой теме. Это был такой радостный стилизатор античности (это, кстати, чрезвычайно интересный и сложный феномен - какой должна быть античность в глазах читателя середины позапрошлого века). Щербина служил, переехал в Москву, затем в Петербург, где и скончался в 1869. Его прилично издавали, но понятно, что клеймо "автора протокочегара" всё пребивает. А это клеймо надо бы смыть, потому что хоть "После битвы" и было популярно на флоте, всё ж это не "Кочегар".
Неизменной осталась лишь музыка Александра Львовича Гурилёва. Вот, кстати, тоже феномен - потому что он, (ну и ещё, пожалуй Александр Варламов) и сделали то, что было русским низовым романсом. Гурилёв был из крепостных, вольную получил в 1831 году, когда ему было двадцать восемь лет, болел, страдал и скончался в 1858 году. Вот как раз Гурилёв и придумал то, что действует на русское застолье как облако слезоточивого газа.
Однако, слова вписывались и дописывались - и песня вот уж действительно народная. Ей иногда - справедливо или нет - авторство отдают Фёдору Сидоровичу Предтече, что служил на пароходе «Одесса», и сочинил стихи после гибели его товарища кочегара Василия Гончаренко во время рейса весной 1906 года по маршруту Херсон — Константинополь — Александрия — Дели.
В народном сознании это ещё такой обобщённый корабль Добровольного флота. Ходили они и на Владивосток, переправляя каторжников. Возили и переселенцев. Довольно вспомнить и рассказ "Гусев" у Чехова. Но после передвижения эскадры адмирала Рожественского, за которым все следили по газетам, история приобрела дополнительный оттенок. В журнале "Наука и жизнь" пишут об этом, исходя из предположения (мне кажется, насильственного), что действие происходит на военном судне.
Есть другая история - про Георгия Зубарева, что служил на торговом пароходе «Олег». Многог лет назад его сестра написала в газету, и сообщила, что именно её брат сочинил «Раскинулось море широко...» Я очень люблю эти истории, в которых не то он шубу украл, не то у него украли - родственники показывают миру какую-нибудь рукопись, письмо со стихами, что это значит, никому не понятно, и что это доказывает - неясно.
Ясно, меж тем, что кочегарам было несладко, мёрли они не так уж, чтобы редко, песня дописывалась и переписывалась десятками людей, а пелась миллионами. Это проблема подхода - с одной стороны есть в мире мотивация "А вот то, что вы любите, сделал..., а вовсе не ...", с другой стороны подозревать родственников или друзей неловко. Ещё и в народных песнях вносятся историей такие поправки, что непонятно, что сначала - яйцо или курица. М вот тут нам пишут: "В 1967 году севастопольский журналист Владимир Шаламаев разыскал в Балаклаве сестру Георгия Зубарева, девяностолетнюю Тину Даниловну Зубареву-Орличенко и записал несколько неизвестных текстов песни. В 1976 году я встретился с другой сестрой Зубарева, Марией Даниловной Зубаревой-Архипец. У восьмидесятилетней Марии Даниловны была отличная память. И она подтвердила, что первоначальный текст песни, который читал ей брат — Георгий Зубарев, был длиннее. И прочитала эти стихи:

Я помню, механик вскричал:
— Подлецы! Задам я ему притворяться! —
И, ткнувши ногою в бок мертвеца,
Велел ему тотчас убраться.
— Не смейтесь вы! —с ужасом доктор вскричал,—
Он мертвый, совсем застывает!
Механик смущенный тогда отвечал:
— А черт же их душу узнает!
Я думал, что он мне бессовестно врет,
Он не был похож на больного...
Когда бы я знал, что он в рейсе умрет,
То нанял в порту бы другого.


Мне всё это до крайности сомнительно (как и ценность этой строфы). Народные песни тем и хороши, что они вышлифовываюся многократным пением, теряя всё лишнее, как острые углы. Не всегда чем длиннее, тем лучше.
Потому как в русском застолье пустить слезу мало, обязательно кто-нибудь скажет: "А вы знаете, что на самом деле..." Или там "Первые два куплета взяты у ...А.С.Пушкина. Только море там Эгейское" - не перечу, нет. Поэтому - и ради этого, наверное, и был написан этот текст - при встрече с адептами того или другого авторства я лишь согласно киваю. "Да-да, именно он".
Но вот статусный текст (курсивом выделены менее употребляемые строфы).


Раскинулось море широко,
И волны бушуют вдали.
Товарищ, мы едем далеко,
Подальше от нашей земли.

Не слышно на палубе песен,
И Красное море шумит,
А берег суровый и тесен -
Как вспомнишь, так сердце болит.

На баке уж восемь пробило -
Товарища надо сменить.
По трапу едва он спустился,
Механик кричит: "Шевелись!"


Котлы паровые зловеще шумят
Под натиском сил содрогаясь
Как тысяча змеев они зашипят
Последние силы срывая.


А он, извиваясь пред жарким огнем,
Лопатой бросал ловко уголь;
Внизу было мрачно: луч солнца и днем
Не может проникнуть в тот угол.


"Товарищ, я вахты не в силах стоять, -
Сказал кочегар кочегару, -
Огни мои в топках совсем прогорят,
В котлах не сдержать мне уж пару.

Нет ветра сегодня, нет мочи стоять.
Согрелась вода, душно, жарко, -
Термометр поднялся на сорок пять,
Без воздуха вся кочегарка.

Пойди заяви ты, что я заболел,
И вахту, не кончив, бросаю,
Весь потом истек, от жары изнемог,
Работать нет сил, умираю!"

Товарищ ушел... Он лопату схватил,
Собравши последние силы,
Дверь топки привычным толчком отворил,
И пламя его озарило.

Лицо его, плечи, открытую грудь,
И пот с них катившийся градом,
О, если бы мог кто туда заглянуть -
Назвал кочегарку бы адом.


Окончив кидать, он напился воды,
Воды опресненной, нечистой.
С лица его падал пот, сажи следы,
Услышал он речь машиниста:

"Ты вахту, не кончив, не смеешь бросать,
Механик тобой недоволен;
Ты к доктору должен пойти и сказать.
Лекарство он даст, если болен!"

За поручни слабо хватаясь рукой,
По трапу наверх он взбирался;
Идти за лекарством в приемный покой
Не мог - от жары задыхался.


На палубу вышел... Сознанья уж нет.
В глазах у него помутилось...
Увидел на миг ослепительный свет...
Упал... Сердце больше не билось.

К нему подбежали с холодной водой
Пытясь привесь его в чувство.
Но доктор пришел и сказал им тогда:
- напрасно тут наше искусство.


Три дня в лазарете покойник лежал
В тельняшку матроса одетый
У него на груди крест из воска лежал [1]
Крест таял, жарою согретый.

Проститься с товарищем утром пришли
Матросы, друзья кочегара,
Последний подарок ему поднесли -
Колосник горелый и ржавый.

К ногам привязали ему колосник,[2]
Простынкою [3] труп обернули;
Пришел пароходный священник-старик,
И слезы у многих сверкнули.

Был чист, неподвижен в тот миг океан,
Как зеркало воды блестели;
Явилось начальство, пришел капитан,
И "Вечную память" пропели.

Доску приподняли дрожащей рукой,
И в саване тело скользнуло,
А пучине глубокой, безвестной морской
Навеки, плеснув, утонуло.


Напрасно старушка ждет сына домой, -
Ей скажут, она зарыдает...
А волны бегут от винта за кормой,
И след их вдали пропадает.


________________
[1] Тут что-то странное - может и была практика этих восковых крестов, но более логичным мне кажется вариант "В руках он дешёвую свечку держал".
[2] Что интересно, так это то, что не все люди, даже пользующиеся печами на даче и дома, представляют себе, как выглядит колосник - цельнолитая чугунная решётка с прозорами для доступа воздуха снизу, на которой и горит твёрдое топливо. Весит много - от пяти до ста килограмм бывают. А то и больше, говорят.
[3] Койкою - справедливо, что матросов хоронили в море, завернув в брезентовую полосу их собственной кровати-гамака. Желающие могут увидеть из в фильме "Броненосец Потёмкин". Или вот рисунок: "На протяжении многих столетий постелью для матросов на кораблях служила парусиновая подвесная койка в виде гамака с тонким матрацем из крошеной пробки. В плане она имеет вид прямоугольника, у малых сторон которого сделано по восемь по восемь люверсов для так называемых шкентросов".


Общеизвестна студенческая переделка Collapse )

Извините, если кого обидел.

История про диафильм

.

Я вам рассскажу про диафильм.
То есть, это, конечно, не диафильм, а иллюстрации-заставки перед главами одного советского романа. Это лакомство для любителей, кино не для всех.
Представьте себе, что это немой диафильм (в настоящих каждый кадр подписывался) - и вы увидите, что это не хуже немого кино.

Я чрезвычайно люблю советскую книжную графику (причём не первого ряда: знаменитостей-то всяк любит), а ту, которая известна мало.
Так вот, предложенный диафильм нужно просто посмотреть подряд, катая колёсико мыши - я потом расскажу, что это за роман, и в чём его смысл. Но лучше смотреть диафильм не зная, что к чему - мне кажется, что сюжет восстанавливается однозначно. Даже, возможно, выходит лучше.
Не знаю, стоит ли объяснять, что 34 кадра вполне соотносятся с 36 в советских диафильмах - а они со стандартной длиной фотоплёнки. Вспомнить эту книгу, особенно для человека моего поколения - дело-то не хитрое.
А вот "прочитать" заново, особенно человеку с книгой изначально незнакомому, гораздо интереснее. То есть, не зная сюжета, посмотреть, как меняются сцены - иименно так, как они меняются в диафильме.
Ну так вот:


Collapse )

История про Леонида Соболева.

Я люблю Леонида Соболева [9(21).7.1898, Иркутск, - 17.2.1971, Москва], потому что среди пафосных рассказов из школьной хрестоматии, у эого Героя Социалистического труда есть и рассказы совершенно иные. Один, прочитанный в детстве, я всё время вспоминаю, когда мне приходится рассуждать о разных научных фриках. Называется он "Замыкание на корпус":

...Не помню, в двадцать шестом, что ли, году пошел с нами на линкоре для ознакомления предзавкома шефского завода, монтер по специальности. Отманеврировали мы своё, легли курсом на Лужскую губу, на мостике вахта осталась, а мы с командиром спустились поесть. Вдруг ни с того ни с сего - колокола громкого боя... Все обед побросали, лупят полным ходом на свои боевые места, а звонки все гудят, да как-то непонятно - ни боевая, ни водяная, ни пожарная, а полная гибель по всем статьям, вплоть до газовой.
Тут у меня под ложечкой засосало: где, думаю, мой предзавкома? Мы его в кормовой штурманской рубке поселили, рядом с боевой. Кинулся я прямо туда, прибежал первым - и точно: стоит он в кормовой боевой рубке, держит возле уха телефонную трубку прямой артиллерийской связи, давит кнопку колоколов громкого боя и еще сердится:
- Алло! Станция! Чего вы заснули?.. Безобразие, а еще военный корабль... Станция!
Прекратил я это занятие, выговариваю ему, а он оправдывается: решил мне по телефону позвонить, скоро ли обед, а артиллерийский телефон, конечно, выключен и сигнала не дает. Так он и дошел своим умом, что надо кнопку рядом подавить. Нашёл - и обрадовался... Дал я отбой, а за обедом командир ему так строго говорит:
- Вы, товарищ, на корабле, пожалуйста, ничего не трогайте. Тут у нас такие кнопки есть, что, может, все пушки враз стрелять начнут, понятно?
Ну, тот сконфуженно ответил, что понятно, я перевел разговор на другую тему - все-таки гость! - и замял этот вопрос.
Пришли в губу, стали на якорь, команду до спуска флага на берег отпустили, а мы с ним сидим в каюте и о делах разговариваем. У меня мечта была из него по шефской линии духовой оркестр для линкора выжать. Начали торговаться, а тут смеркаться стало. Я и попроси его - поверните, мол, выключатель, вон рядом с вами на переборке. Он потянулся было, потом руку отдернул.
- Нет, - говорит, - Василий Лукич, я командиру обещал ничего не трогать. Опять не за то возьмусь.
Я ему объясняю, что командир пошутил и что это просто обыкновенный выключатель, он же должен понимать, раз сам монтер. Он головой покачал, потянулся к выключателю, щелкнул - и вдруг как бахнет у нас над головой орудийный выстрел... Он даже побелел.
- Вот видите, - говорит, - я же знал... не дай бог кого убил...
Я, конечно, засмеялся.
- Что вы, - говорю, - дорогой товарищ, как это можно из каюты артиллерийским огнем управлять! Правда, у нас техника, но не до такой же степени. Щелкните еще разок и удостоверьтесь, что это просто случайное совпадение.
- Какое уж там, - говорит, - совпадение! Я же монтер и выключатель чувствую: как я ток включил - аккурат там и бабахнуло. Очевидно, провод где-нибудь на короткую замкнулся, это у вас непорядок. Ах, так, думаю, ты еще квалификацию показываешь и на корабль тень наводишь? Ладно, я тебя накажу...
- Что ж, - говорю, - если вы так в своем выводе уверены, давайте спорить: я еще раз выключатель поверну, и, если ничего не выстрелит, вы мне турецкий барабан и большую трубу к оркестру подкинете. Встал я с кресла, а он на меня смотрит прямо с ужасом, что выйдет, а меня смех разбирает - вот ведь, думаю, до чего человека напугали, простого
выключателя боится. Повернул я выключатель, свет потух, и, конечно, больше никаких последствий не произошло.
- Вы, - говорю, - ставите в связь два совершенно различных явления, и эта дурная взаимосвязь приводит вас к ложному выводу. Выключатели у нас, как и всякие выключатели, зажигают только свет. Что же насчет короткого замыкания, то на корабле такого безобразия никто не допустит. Будьте любезны, пишите в список барабан и трубу.
Ну, раз дело до лишнего барабана дошло, он разгорячился. Смотрит в свои подсчеты (а в каюте, заметьте, опять сумрак, поскольку я свет погасил), в горячке потянулся к настольной лампе и повернул выключатель. И, подумайте, как бахнет опять над головой! Даже на столе зазвенело, а гость мой весь трясется.
- Видите, - говорит, - опять та же история!.. Василий Лукич, вызовите ремонтную бригаду, у вас вся каюта на корпус включилась, смотрите, что происходит...
Ну, я вижу, у него в психике складывается превратное мнение о военном корабле, но объяснить ему такое повторное явление сам затрудняюсь. Конечно, какое-то дурацкое совпадение, но почему бы пушке стрелять? Время к вечеру, учений никаких нет. И чтобы не запутаться в объяснениях, решил узнать, в чем дело.
- Сейчас, - говорю, - выясним. Позвоню на вахту и спрошу, почему стреляют.
Потянулся к звонку, а он меня за руку ухватил, и в глазах прямо мольба:
- Василий Лукич, ну его к святым, этот звонок! Давайте лучше сами выйдем и разузнаем, куда стреляли, может, в соседний корабль попали...
Тут я уж прямо рассердился, откинул его руку и нажал звонок. И что бы вы думали - только я кнопки коснулся, как бахнет пушка и в третий раз!..
Тогда уже я сам оторопел. В чем, думаю дело? Может, и в самом деле вся каюта на корпус включилась, но почему же именно на орудие действует? Да на корабле вообще одна пушка постоянно заряжена для сигнала "человек за бортом", так та на носовой башне, а стреляет из моей каюты кормовая зенитка... И, знаете, такое на меня психическое воздействие этот монтер оказал своей ложной взаимосвязью явлений что я всякое здравое рассуждение потерял, и одно у меня в голове гвоздит: к каким же это проводам моя каюта переключилась, что прямо в замок орудия угадало?
Тут явился на звонок рассыльный с вахты. И, представьте, взглянул я на него - и точно наваждение с меня какое-то сняло: чего же, думаю, я путаюсь? Ведь команда-то у нас на берегу, а время к спуску флага. Вот и дают три отвальные пушки, к шлюпкам идти... Всегда мы в губе это делаем. Но поскольку рассыльный дожидается и сказать ему что-то надо, я и говорю:
- Передайте на вахту, что так не сигнальные пушки дают, а по уткам стреляют: что это за нерегулярные интервалы между выстрелами?
Вот ведь до чего мне это психическое воздействие голову затуркало! При всякой такой игре природы и техники очень вредно поддаваться чужому авторитету, надо обязательно своей головой думать.
Ну, этот предзавкома, конечно, не авторитет, тут просто получилось наслоение недоразумений, а вот когда столкнешься с верой в чью-то непогрешимую репутацию, тогда можно тысячи догадок перебрать, а настоящей причины петрушки так и не сыщешь.



Извините, если кого обидел

История про сны Березина № 174.

Пришёл сон про путешествие.
Начинается он с того, что мои друзья собрались плыть на байдарках. На байдарках мне путешествовать не хочется, оттого я подбиваю их отправиться в путь на катере. Компания дробится, и вот со мной остаются трое не вполне различимых в тумане сна приятеля. Находится и катер – крохотный, с маленькой деревянной рубкой, с кубриком на две койки – одним словом, лодка-плоскодонка с надстройкой.
Катер ещё староват, краска на дереве облупилась, но он мне нравится. Внутри у него всё время, днём и ночью, работает вечный мотор – не понять, бензиновый или дизельный. Что-то скрежещет там, внутри, стучит и дёргается – и катер исправно идёт по большой воде.
Мы собирались пойти по Яузе, точь-в-точь как мальчики из известного советского фильма по сценарию Галича. Но, однако, я смотрю и вижу, что это уже Волга в её среднем течении. Что, конечно, никак не противоречит географии.
Один из нас всё время стоит у штурвала, а двое других лежат в темноте кубрика. Когда приходит моя очередь спать, я слышу, как за тонким бортом переливается речная вода, и дрожит в такт двигателю обшивка. Кажется, слышно, как плывут рыбы.
Это очень странное в своей паломнической неприхотливости путешествие, и странное ещё в том, что я никак не могу понять, кто из моих друзей в него отправился. При попытке всмотреться в их лица, они расплываются, тают в воздухе, нырнув, пропадают из поля зрения.


Извините, если кого обидел

История про трёх капитанов. Часть восьмая.

Меня спросили, почему маточкин - шар.
так вот, рассказываю. Шаром поморы называли пролив. причём даже залив, котопрый получается в результате прилива. В случае известного географического названия, впрочем, получается масло масляное, но к этому нам не привыкать.
Я теперь расскажу свою историю.
....У самой воды стоял Морской Волк. Я сразу понял, что это Морской Волк, даже Старый Морской Волк. На голове Старого Морского Волка была фуражка с немыслимой кокардой.
В руке он держал кривую морскую трубку и, время от времени затягиваясь, смотрел в хмурую даль.
- Хочешь стать таким же как я? - спросил меня Старый Морской Волк. - А хочешь выработать настоящую морскую походку?
Он прошёлся передо мной, и тут я заметил что силуэт его фигуры вписывается в квадрат. Морская походка заключалась в том, что Старый Морской Волк припадал сразу на обе ноги, причём припадал куда-то вбок, попеременно направо и налево.
- Конечно, хочу! - закричал я. - А ты научишь меня курить морскую трубку? Collapse )

История про трёх капитанов. Часть седьмая.

При этом в бескрайних пустынях, на островах и скалистых берегах Русского Севера путешественники встречались будто старые знакомые в московском метро. Нансен вместе со своим спутником - лейтенантом Иогансеном в 1885 году предпринял попытку достичь Северного Полюса на собаках. Они покинули борт дрейфующего во льдах судна «Фрам» и двинулись... «Фрам», кстати и означает «Вперёд» - и двинулись вперёд - на север.
Им пришлось повернуть назад, и когда они, усталые и грязные, брели по берегу пустынной Земли Франца-Иосифа навстречу ним вышел из-за поворота гладко выбритый человек в клетчатом костюме.
- Я англичанин Фредерик Джексон. А вы - не Нансен ли?
Так Нансен попадает домой - сокращая путь во много раз.
Collapse )

История про трёх капитанов. Третья.

История освоения Севера напоминает трагический военный навал, когда бойцы лезут на пулемёт, слоями покрывая поле перед врагом. Вторая мировая война доказала действенность этой тактики. Так и капитаны ложась в лёд, растворяясь в белизне поднимали температуру местности на долю градуса.
В 1879 году американский офицер Де Лонг на шхуне «Жанетта» выходит из Берингова пролива, но корабль раздавлен льдами. Американцам удаётся на шлюпках добраться до маерика, но всё же большая часть экспедиции погибает от голода и холода в устье Лены в 1881 году.
1897 год. Швед Соломон Андрэ вместе с двумя товарищами летит к Северному полюсу на воздушном шаре «Орел». «Ничто не сломит наших крыльев», - произносит он перед стартом с Западного Шпицбергена. Почтовые голуби несут сообщения о благополучном полете, но через три дня из-за потери газа воздушный шар садится на лед. Аэронавты пускаются в путь к Земле Франца-Иосифа, но тщетно, они погибают от усталости и голода. Их тела были найдены на одном из островов только в 1930 году.
1909 год. Наконец, Роберт Пири достигает конца земной оси. Но карты Арктики всё равноприблизительны, норов ледяного пространствия не изучен.
Быт морских путешественников описывался так: «Много хороших вечеров провели мы внашем чистеньком ещё в то время салоне, у топившегося камина, за самоваром, за игрой в домино. Керосину тогда ещё было довольно, и наши лампы давали много света».
Во время плаванья Брусилова на судне происходит раскол. Часть экипажа осталась на корабле с Брусиловым, а часть, во главе со штурманом, решает идти пешком на Большую Землю. Сам штурман Альбанов пишет об этом восхитительным слогом с долгими периодами, которые выдают внутреннее напряжение:
«По выздоровлении лейтенанта Брусилова от его очень тяжелой и продолжительной болезни, на судне сложился такой уклад судовой жизни и взаимных отношений всего состава экспедиции, который, по моему мнению, не мог быть ни на одном судне, находящемся в тяжёлом полярном плавании. Так как во взглядах на этот вопрос мы разошлись с начальником экспедиции лейтенантом Брусиловым, то я и просил его освободить меня от исполнения обязанностей штурмана, на что лейтенант Брусилов после некоторого размышления и согласился, за что я ему очень благодарен».
В расставании было мало благости. Это был разрыв, а не прощание.
Если учесть, что Брусилов болел семь месяцев очень тяжело, превратился в скелет, обтянутой кожей, «причём выделялся каждый сустав», начал бояться дневного света, то ничего Гумилевского не было -

Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.

- всего этого не случилось.