Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Category:

История про Алексея Биргера

.

Собственно Это разговор с Алексеем Биргером в октябре 2003 года, когда у него вышли какие-то книги в издетельстве "Глобулус". Помимо прочего, Биргер известен как автор детективов и сценария сериала "По ту сторону волков".

- Скажите, Алексей, вот вы сын известного художника Биргера, как поучилось, что вы делали сценарий фильма о Бёлле? На чём построены ваши связи с Германией?
- Получилось так, что немецкие режиссёры хотели сделать фильм о Бёлле, о его визите в Москву. Они покопались в архиве Бёлля и обнаружили там мой дневник, описывавший этот визит, и решили, что это практически сценарий, который только надо чуть переписать. Мне тогда и отец, и Копелев ведь сказали - запиши для себя, всё, что происходило все эти две недели, потому что у нас сейчас времени нет записывать, а ты пиши, пиши даже день и час, когда это всё происходит. Это было в 1979 году.
И я написал, то, что нужно немцам, тем более, нужно было объяснить множество реалий нашей тогдашней жизни, например то, что у нас нельзя было тогда иметь на руках валюту - это ведь и сейчас многие забыли. А там было множество провокаций, Бёллю хотели отомстить, за то, что он принимал Солженицына.
И фильм по ряду опросов считался лучшим в Германии в 1999 году. И тогда же у меня разговор с "Искусством кино" и "Независимой газетой" - и в "Независимой" с подачи Рустама Рахматуллина я напечатал это в "Независимой".
Я связан с Германией прежде всего благодаря отцу. Он умер немецким гражданином и последние тринадцать лет жизни он прожил в Германии. А он очень хорошо знал язык, и именно благодаря ему он на фронте стал командиром конной разведки полка, и сам ходил в поиск. А потом это знание языка привело к тому, что он дружил с Фришем, Бёллем и другими немецкоязычными знаменитостями.
А на знаменитой выставке в Манеже в 1963 году, на которой Хрущёв натопал ногами на художников, висела картина отца, что вызвала у Хрущёва особую ярость. Эту картину отец он всегда называл "Мать с младенцем", хотя во множестве каталогов она значится как "Арбатская мадонна". Отец против этого названия взвивался под потолок. Когда отца спрашивали журналисты, как он к этому отнёсся, то он всегда говорил, что относится к этому замечательно. Ведь Хрущёв сделал ему такую мировую рекламу, какая ему и не снилась. Все схватились выяснять, что это за художник, который вызвал такую ярость руководителя государства.
И, хотя картины отца покупали в разных странах, больше на них был спрос именно в Германии. В 1988 году он уехал туда готовить почву, потом съездил ещё раз надолго, а с 1990 года он остался в Бонне практически навечно.
- А вы, коли не секрет, что заканчивали?
- Я закончил театроведение в Гитисе, а ещё немного учился в школе-студии МХАТ на художника театра. У нас там был сопромат, курс столярного дела, электротехника, работа с металлом - это мне сейчас очень помогает. Сейчас у нас куплен дом на острове рядом с Рыбинском, старинный дом, где работы невпроворот, и там я только для скучных и нудных работ нанимаю каких-то мужиков.
Дом-то и был зимним, сейчас я его ещё утеплил. Там сто метров тёплых, а ещё больше летней части. Но из-за всяких московских дел мне не удаётся пожить там долго. Правда мечта взять заказ от издательства и уехать туда остаётся.
Там на острове четыре деревеньки и дачный хутор, паромчик такой маленький ходит. Да и остров небольшой - восемь квадратных километров.
- А как получилось при такой театроведческой базе, что вы начали писать прозу?
-Ну, я вообще-то всю жизнь писал стихи, хотя все говорили, что у меня талант к живописи, генетически унаследованный от отца. Но я сделал выбор в пользу литературы, потому что хотя я очень люблю рисовать, не ощущаю это как дело жизни. Меня в этом очень поддерживал Юлий Даниэль, которого я очень любил. Это человек, человек такого мужества, такой чистоты, что будто он был не из нашего мира. Итак, я писал стихи, что-то у меня вышло - в 1995 или 1996 году в "Новом мире", такая баллада, которая понравилась Липкину. Мне позвонили наши друзья, которые отдыхали с Липкиным в Малеевке, и Липкин, прогуливаясь с ними, сказал, что "Алешина вещь - светлое пятно на нынешней поэзии". А теперь я стихами пользуюсь очень утилитарно - я иногда вставляю их в романы. Точно так же, как в "Волков" вставлены переводы.
А до этого я работал с переводами, ездил по стране от Театрального общества, от Союза театральных деятелей - потому что до начала девяностых можно было прилично жить на командировочные. Я был на Урале, в Западной Сибири, проводил семинары театральных художников, обсуждения спектаклей. Но жизнь и тогда уже становилась сложной, и я начал заниматься переводами.
Начало было очень удачным - я перевёл пьесу Брэдбери "Чикагская бездна", которую тут же поставили на телевидении - тогда была такая передача "Час фантастики". Собственно, сюжет там в том, что произошла мировая война, по всей Земле установились тоталитарные режимы, запрещено помнить о том, что было раньше, а на месте Чикаго огромная воронка от взрыва - она-то, собственно, и есть бездна. 
И вот там есть старик, который помнит прошлое - причём бытовые какие-то вещи: какие были фантики у конфет, что за сигареты были… И за ним гоняются, потому что он вне закона, а люди его прячут, чтобы он им рассказывал дальше. Так вот, роль этого старика сыграл Юрский. И мне передали, что Юрский хочет со мной хочет встретиться, потому что он первый раз с удовольствием произносит переводные стихи. А у Брэдбери эта пьеса была написана такой ритмизированной прозой, почти стихами.
А потом была такая вещь Конан-Дойла "Долина страха", которая у нас не переводилась потому что там очень смешно и беспощадно были изображены социалисты. И я предложил эту вещь руководителю журнала "Смена" Винокурову, после чего тираж журнала подскочил втрое и его заклинило за пять миллионов экземпляров - ну, восемьдесят седьмой год, роман о Шерлоке Холмсе, который у нас почти не переводился! После этого на меня посыпались предложения что-нибудь перевести.
Занимаясь переводами, и путешествуя по Европам, я обнаружил, что есть совершенно неизвестный у нас жанр - это детский детектив. Я набрал книг, пришёл в издательство "Совершенно секретно" с которым тогда работал, и мы начали. Я переводил-переводил, а потом небольшое издательство, связанное с ЭКСМО, предложило мне писать самому.
И я начал писать сам - мне заказали пять штук разом. ЭКСМО вцепилось ещё в несколько моих взрослых вещей, которые, правда, пришлось издать под псевдонимом Рязанцев. Руководители издательства сказали, что моё имя будет ассоциироваться с детской литературой, и я, подумав о том, что одна ветвь моей семьи из Швеции через Литву попали в Россию, а со стороны матери у меня род идёт из Рязани. Так и получился Алексей Рязанцев.
Но в итоге мы разошлись. Я написал один роман, который был построен на одной английской фразе, причём ведь в ангшлийском языке часто смысл зависит от одного артикля, и вот там было послание, которое можно было понять по-разному. Если это прочесть в одном ключе, то это цитата из Элиота, а в другом ключе это грубое ругательство. И надо понять, случайно ли убрано два артикля… Но издатели мне заявили, что у них есть железный принцип - никаких филологических романов. Мы остались в хороших человеческих отношениях. Три книги Рязанцева вышли в ЭКСМО, а на четвёртой мы начали ссорится. Ну и пять или шесть детских детективов вышло…
И я ушёл в "Астрель", где у меня вышло около тридцати книжек, если считать и переводы. И ещё вышло три вещи в издательстве "Аргументы и факты". Я там печатался за копейки, рублей за семьсот, для того, чтобы за меня вступилась вся рекламная мощь "АиФ". Но, оказалось, что никакой рекламы не будет, и они, чтобы уберечься, расторгли договоры и вернули все права на книги.
Я начал писать цикл о Высике очень рано - в конце семидесятых. В 1980 году, когда были высланы Войнович, Копелев, Аксёнов, когда Сахарова погнали в ссылку, Марченко арестовали, было трагическое ощущение пустот жизни. Войновичу объявили, что он обязан покинуть СССР в июне, но он договорился, что уедет без спешки осенью, но его в Москве летом не будет. И мы поехали в Юрмалу, где жили всё лето. И именно в это время я начал собирать свои впечатления - понемногу я обратил внимание, что для них нужна сюжетная линия. Понемногу у меня сложился текст о старике Высике, который на пенсии, но пытается спасти трёх друзей от ложных обвинений в убийстве. Эта история о бывшем милиционере в итоге писалась много лет и получился огромный кирпич под названием "Детские страхи". А потом я понял, что мне нужно исследовать всю биографию Высика, откуда он и как, что он делал в сороковые и в шестидесятые.
Но в журнале "Искусство кино", с которым у меня очень хорошие отношения, решили напечатать моих "Волков". Дальше мне повезло в том плане, что "Искусство кино" хоть имеет тираж и небольшой, но его читают все киношники и он поступает во все университеты мира. Это был 1994 год.
И сразу же мне позвонили с "Мосфильма" и предложили делать фильм. Это тянулось очень долго, потому что именно в это время перестали вкладывать деньги в российское кино, пока это дело не подобрало телевидение.
- А сами истории о милицейском человеке Высике образуют большой цикл?
- Да, это очень большой цикл. Сейчас написано около двадцати вещей, но всё это делится примерно на десять томов.
- А сколько из этого опубликовано?
- Из них вышли "Волки", "Ведьмин круг", "Конец янтарных годов" - там не одна вещь в каждой книге. Одним словом, гораздо меньше половины… Вот сейчас буквально должна в "Глобалусе" выйти новая вещь "Ключи от бездны" - то, кстати, что буквально вчера начали передавать по радио как в старые времена. А до конца года появятся еще две книги, продолжающие серию расследований лейтенанта Высика: "Свидетель" и "Темная ночь".
- Только ведь если в детективе человек прибегает к мистике, то он сильно рискует. Мистика может разрушить всё здание детектива, а многие думают, что она может заткнуть дыру в повествовании.
- Я пишу не без мистики, которая стала как бы моим фирменным знаком. Причём мистика там особенная - можно думать, что произошло что-то мистическое, а можно удовлетворяться вполне рациональными объяснениями. Вот в уже вышедшем фильме вырезали те кадры, где Высик вполне чётко объясняет, что же произошло. Но режиссёр и руководители проекта решили сгустить мистическое начало, и я им волне доверяю. Они профессионалы, знающие люди. Я прибегаю к мистике в английском плане - следуя той традиции, которую начал Честертон…
- А сейчас снова идут съёмки?
- Да, снимают "Ключи от бездны" и "Ведьмин круг" - несколько серий уже отсняты и они должны начать показ в декабре. Они пойдут в одном пакете подряд - двенадцать серий, и в следующем году там должны снимать - восемнадцать серий, но об этом вообще рано говорить.
- А можно сказать о ваших ориентирах в детективной традиции? У меня создаётся впечатление, что вы больше всего любите англичан.
- Ну, да… Я очень люблю Сименона, но читаю у него только про Мегре. Мегре это человек почти британской традиции. А экзистенциальные вещи Сименона я не люблю, нет. Это для меня как два разных писателя.
И я очень люблю Ле Карре - но Ле Карре - это особый жанр, который у нас просто не проходит. Он ведь может написать о том, что герой был в плохом настроении, оттого поругался с женой и нужно идти забирать бельё из прачечной, а ему так не хочется тащится в эту прачечную под дождём - и он может выдать огромный абзац, и внутри этого абзаца будет сказано что-то очень важное в одной лишь фразе - кого-то например застрелили. А без этой фразы ничего не поймёшь. К тому же Ле Карре любит писать намёками, которые требуют от читателя того, чтобы он сам до чего-то догадывался. Поэтому Ле Карре так плохо у нас пошёл.
Я говорил об этом в "Вагриусе", где купили все права на Ле Карре, и мне рассказали, что они продали меньше десяти тысяч экземпляров, причём всех вещей Ле Карре, вместе взятых.
Вот так же у нас не пошёл - американец Элмор Леонард, который пишет так сказать чёрные детективы, наполненные сатирой и чёрным юмором, писатель, от которого во многом отталкивался Тарантино... Один его роман, который перевели у нас, кажется, как "Контракт с коротышкой" я дал умному человеку, соображающему в литературе, и он сразу сказал, что это невнятица, читать это нельзя, и это вообще не детектив. У нас ведь если юморной детектив, то он должен быть кондово-юморным, а с такими тонкими ходами у нас никакой издатель не смирится.
Дешела Хэммета я очень любил, лучшие вещи Джона Гришэма (они, впрочем, у него очень разные - вот его роман "Камера смерти" я считаю лучшим романом последнего десятилетия двадцатого века). Но это единственный роман, где он пишет абсолютно не политкорректно, пишет очень жёстко, без той слащавости, что несколько портит его другие вещи.
Американцы, которые мне нравятся - всё равно идут от английской традиции. Вот Чейза или Микки Спиллейна я вообще не воспринимаю.
- Мы с вами говорили о красоте профессий, которые не всегда на слуху. Ведь на этом построена новая детская серия?
- Меня всегда интересовали судьбы мастеров, и я даже написал целый ряд очерков, и кое-что наш общий знакомый Рустам Рахматуллин напечатал в "Новой Юности" - скрипичный мастер, например. И я думал собрать эти очерки в одну книгу и назвать её что-то вроде "Мастера". А потом я понял, что можно сделать другую книгу. Отчасти это из-за моей любви к Лескову, от его "Рассказов о русских праведниках", от его рассказа о часовом мастере…
- Это снова детский детектив?
- Не совсем. Отчасти это гофманиана, потому что там есть мистика, то, какую цену платит мастер, чтобы овладеть материалом. История о том, например, гениальный стекольный мастер вступает в такие отношения со стеклом, что оно начинает подчиняться ему даже тогда, когда это не нужно. Например, стекло лопается, чтобы поранить его недоброжелателей.
- То есть, сказки?
- Да можно считать, что это сказки. В каверинском смысле - я вообще очень люблю Каверина, от его сказок и от "Двух капитанов" я много что взял даже в смысле работы со словом. Я к тому же его очень хорошо знал, часто бывал у него на даче. Сказывается сама атмосфера. У него есть сказка про Кащея и его собак… Тьфу, забыл…
 Я набросал "Стеклодува" - одну книгу в этой серии, и тогда мы с издателями договорились, что в любом случае по книге в месяц мы гнать не будем - это должны быть тексты высокого качества, с отшлифованным языком, что каждая книга должна стать событием. В этой серии есть ещё несколько книг.
- Я знаю, кого ещё можно назвать в числе городских сказочников. У меня есть такой товарищ Владимир Шаров, так вот его отец писал такие сказки…
- Да я его прекрасно знаю. Я ему благодарен за всё то, что он сделал для памяти Яноша Корчака, за все его публикации. Правда, однажды, когда я заканчивал школу рабочей молодёжи, мы пошли по улице Горького с нашим одноклассником, который напился портвейна. Его развезло, а мы мчались за ним, чтобы его сдерживать. Но, прежде, чем мы его сумели скрутить и увести в переулок, он успел толкнуть несколько прохожих, и среди них был и Шаров. Я даже не заметил, что там был Шаров, я-то был больше озабочен тем, чтобы этого идиота унять. Ну а Шаров позвонил моему отцу, и сказал ему, дескать, что видел я Алёшу, который в такой компании, что задирались к прохожим, толкали их и сбивали с ног, и меня толкнули.
Ну и отец, ни в чём не разбираясь навешал мне по ушам по первое число, прежде, чем я успел хоть слово сказать… Потом, правда, всё уладилось.
А я очень люблю его сказки - это же ведь его - "Мальчик-одуванчик и три ключика".
- В сборниках "Научная фантастика". Это книги, которые невозможно перечитать.
- А ещё это чем-то похоже на мастеров у Лескова…
- Только "Левша" у Лескова - очень страшная вещь
- Да, "Левша" очень страшная вещь, но там есть ещё всякие другие тексты.  Так вот, я придумал этот цикл, но одни издатели думали, что это бесперспективная затея. А вот, в "Глобулусе" мне сказали, что это замечательная затея, и давайте её скорее издавать.


Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.

Извините, если кого обидел.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments