Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про Алексея Цветкова

.

Собственно, это разговоры с Алексеем Цветковым в феврале 1998 года. Я тогда ходил к нему в лимоновский штаб и вообще очень интересовался, как там всё было устроено. Однако, дело не в этом - несмотря на значительную разницу в возрасте, мы с Цветковым вместе учились в Литературном институте. Иногда на лекциях он делал себе из длинных волос подушечку и на ней безмятежно засыпал. Ему всего двадцать один год и тогда он мне казался одним из интересных пишущих анархистов. Читать я все эти тексты тогда не мог, да и современных анархистов читать не могу.  Сам себя он тогда определял как мистического анархиста, адресуясь к группе петербургских символистов, издававших журнал "Факел" в начале века - таких как Чулков и Иванов. Это движение от западного "левого сознания" к эзотерике и мистическим традициям - "ну и славно, думал я, - ну и славно".

Фотография взята из журнала "Союз писателей".


- Что тебя ведёт? Те организации, в которых ты работаешь, или люди, с которыми ты встречаешься, определяют твоё культурное развитие, или ты, наоборот, их выбираешь, потому что они тебе нужны?

- Я всегда первичен по отношению к любым организациям. Ко мне никогда не приходили и не выбирали, всегда выбирал я сам. Обычно я стою у истоков тех или иных организаций, потом они либо исчезают, либо остаются. Это, например, Профсоюз студенческой защиты, который начался с меня и моих товарищей, и который был инициатором действительно серьезных беспорядков с 1994 по 1996 год. Потом были менее известные анархические проекты, потом я участвовал в экологическом движении. Меня даже судили в Одессе - это была третья моя судимость из пяти. Потом я понял, что это банальный реформизм, и ушёл и оттуда. Теперь вот работаю в "Лимонке".
- А чем было продиктовано поступление в Литературный институт?
Да случайностью. Я, собственно, собирался поступать на журфак, потому что у меня уже много чего было опубликовано и это не составляло большого труда. Потом я вовсе раздумал куда-либо поступать и устроился сторожем на кладбище. Освоиться хотел, и хотел вести нормальную маргинальную жизнь. Так что это одна из самых больших случайностей в моей жизни, при том, что их у меня не так много.
Потом, при всем моём негативном отношении к Литинституту, он всё же дал мне такую контурную карту мировой литературы.
- Понятие массовой культуры расплывчато. Ленин - это массовая культура, в отличие от его текстов, которые читали немногие. То, что ты делаешь как литератор, назовём это так, это литература абсолютно не массовая, в отличие от того, что ты делаешь в газетах.
- Конечно, то, что имеется в виду, сделано для узкого круга людей, которых можно пересчитать по пальцам, которые делают меня счастливыми. А что касается массовой культуры, то это понятие давно пора определять политически - массовая культура, это культура людей, которые выработали у себя поведенческие стандарты доминирующей социальной группы. То есть, если мы живем при капитализме, а это так, множество людей, которые не живут как буржуа, психологически являются буржуа. И они, применив к себе этот стандарт, требуют глубоко искусственного микроклимата. Поэтому я понимаю массовую культуру, как культуру того большинства, что использует стандарты, классовые по своему происхождению.
С другой стороны я многостаночник - я делаю массовую культуру, когда пишу в "Мегаполис" И я испытываю огромное удовольствие от этого, потому что могу свои суперэлитаорные идеи упростить до уровня комиксов.
- Например?
- Я очень интересовался судьбой Карлоса, мистическими совпадениями в его биографии, например, его работой с палестинцами. И вот я написал очень веселую статью "Женщины Карлоса", где всё неправда сначала до конца. Садомазохизм всякий.
- А не кажется ли тебе, что в таких ситуациях миф всегда побеждает. Так Ленин, конечно, не будет оправдываться, но хотя многие люди бьют себя кулаком в грудь и уверяют, что он не был сифилитиком, этот миф уже зародился и неискореним теперь.
- Конечно! Об этом еще в пятидесятые годы писал Барт, и я это учитываю, когда пишу. Именно таким способом создаются мифологии, и я считаю себя солдатом на фронте общественных мифологий.
Я считаю, что всякое деление на художественный и нехудожественный текст навязано. Как деление на статью и роман. Как в Америке, если ты написал профашистский роман, его могут напечатать, а если ты написал профашистскую статью, её не напечатают никогда. Это очень искусственно. То же касается "Лолиты". Это результат действия стандартов, не связанных с искусством по своей природе - классовых или этнических, не знаю. В этом смысле я марксист.
Это проблема того, о чём писал Эвола, такого этнического расизма, который при том не выстраивает никакую иерархию, не говорит, что одни этнические образования лучше, чем другие. Они просто разные по функциям, по посланиям, которые в них заложены.
Вот очень интересная ситуация с еврейским народом, где метафизическая идентификация совпадает с биологической. Ведь не-еврей с точки священных книг не может быть иудеем, а еврей не-иудей всё равно является иудеем, просто по крови, потому что он относится к этому спектаклю. Другой такой уникальной традиции нет на земле.
- Как ты воспринимаешь то, что масса, к которой всегда апеллируют всё революционеры, воспринимает жизнь через массовую литературу?
- Функции массовой культуры вовсе не те, что лежат на поверхности, в плоскости сюжета, они в деталях, они в том, чтобы научить человека. Научить правилам поведения - в обществе, в одежде, в приобретении вещей. (Я не покупаю это, потому что я прочитал уже четыре романа, в которых носят другое).
- А не является ли это функцией саморегуляции общества?
- Нет, нет! Я не верю в саморегуляцию общества. Есть оно, общество, а есть государство - очень разбухший и очень недейственный механизм. Поэтому, вместо государства двадцатый век подарил нам другой способ подавления - массовую культуру. То, что мы называем массовой культурой проявилось именно в двадцатом веке.
Я считаю, что потребитель массовой культуры старается заместить свою спокойную жизнь какой-то иной - на час.
Совершенно верно. Я с этим абсолютно согласен, но посмотрим на проблему с другой стороны. Дело в том, что огромное количество народа, вместо того, чтобы прожить какую-то свою интересную жизнь, живут чужой, стандартной. И вот эта масса становится более пассивной, чем могла бы быть в отсутствие этой массовой культуры. В данном случае мы имеем дело с контролем, потому что активное начало реализуется исключительно в виртуальном виде - в виде чтения бестселлеров, отождествления себя с их героем или с их автором.
- А они бы могли вести себя иначе?
- Я думаю, что шанс есть у любого человека. Так или иначе. Я не верю, что массовость продиктована чисто биологией, и, вообще, я не чужд некоторых религиозных настроений. Может быть, ситуацию невозможно изменить, но это не значит, что её не нужно менять.
Я думаю, что всё связано с не очень справедливым устройством общества. Я оптимист в этом ключе.
С другой стороны, я могу привести пример положительно функционирующей массовой культуры. Это массовая культура СССР двадцатых годов. Литература, живопись, скульптура, плакаты. Лефовская культура и иная. Это позитивная культура с иными задачами, созидательными.
Мне кажется что эти "массовые культуры" надо разграничивать.
- Но мы испытываем удовольствие от чтения боевиков. Является ли это удовольствие знаком приобщения к массовой культуре?
Читая массовую книгу или просматривая массовый фильм, человек автоматически еще не становится потребителем массовой культуры. Для начала он должен согласиться с теми стандартами, о которых я говорил выше. Можно читать бестселлер как философский текст. Поп-арт не был массовой культурой, он просто работал с материалом.
Вообще - это конвейер. Со времён Форда конвейер стал символом современной цивилизации. На нём и романы пишутся.
Но есть и оборотная функция конвейера. С одной стороны он стандартизирует производство, с другой стороны он стандартизирует потребление. Он обучает потребителя, например малыми порциями, два раза в месяц или раз в неделю, подавая ему на стол роман, потреблять этот роман и ждать следующего.
Это имеет прямое отношение к ощущению безопасности - одному из самых странных и самых неприятных для меня ощущений в современном обществе. Ощущение того, что каждый раз ты встречаешь одно и то же и создаёт ощущение безопасности. В таком мире нет места неожиданности, которая ассоциируется с чем-то пугающим. В мистическом, социальном или политическом.
Поэтому мы живем в очень прагматичную эпоху.
А романтики, наоборот, культивировали чувство опасности. Но это - в сторону.
А человек иррационален, несмотря на то, что современный мир старается избавиться от неожиданностей. Капитализму (я употребляю это слово безоценочно) не нужен непредсказуемый человек. Он рассчитывает на повторение - и через литературные сценарии учит людей.
Но при этом я неплохо отношусь к такому произведению массовой культуры, как "Мастер и Маргарита"
Вот Лимонов это отчасти массовая культура. Он любит себя ангажировать как массовый писатель. Но исходя из тех критериев, которые я уже перечислил, он не является таковым. Он пытается балансировать между массовостью, между подбрасыванием каких-то жареных тем, эротических сцен и языковых брутальностей и идеями, которые хочет высказать.
В "Вагриусе" уже выходит его собрание сочинений, которое сам Лимонов иногда называет "могильной плитой"
Лимоном несколько раз повторял суждение о том, что время романов ушло, и теперь пришло время листовок. Он подчёркивал при этом, что журналистика теперь для него гораздо привлекательнее литературы - именно за счёт оперативности. За счёт ощущения того, что за час надо выложиться, написав статью, а не главу в романе. Между тем, недавно вышел новый роман (я имею в виду "316, пункт "В""). У меня от него осталось довольно странное ощущение - любому читателю видно, что он написан довольно давно.
Да он был написан действительно давно - в начале восьмидесятых. Он существовал лишь в черновиках. Для "Вагриуса" он был дописан, переделан и издан, наконец. А на вырученные деньги Лимонов со своими товарищами год назад поехал в Среднюю Азию. И кстати, продаётся эта книжка довольно неплохо. Неожиданно неплохо.
Сейчас Лимонов действительно считает, что романы неактуальны. Хотя он может вернуться к литературе.
О том же романе можно сказать, что вся сюжетная его идея импортная. Опять же, давным-давно, она была импортирована в сборнике зарубежной фантастики, там, в одном из рассказов, жизнь едва теплилась в Нью-Йорке после ядерной войны, и были прекрасные Пурпурные поля, куда могли послать за особые заслуги ближе к старости. Это касается "Палача"…
- Является ли такой экспорт осознанным у Лимонова?
- Да, и это естественно. Я это я знаю, потому что мы вместе делаем газету. Мы, собственно, продолжаем этот экспорт образования - этического и эстетического сюда.
- У меня создалось впечатление того, что появление Лимонова на телеэкране естественнее, чем на митинге, потому что в колонне демонстрантов он стоит с ними, теряет индивидуальность. На телеэкране же он индивидуален.
- Не без этого. Но это тоже нормально. Кстати, Лимонов очень любит Ницше, и я думаю, что если бы он жил тогда, в то время, у него была бы совершенно иная биография.


Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.

Извините, если кого обидел.



Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments