Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про Владимира Шарова - 2

.

Шаров.JPG - upload images with Picamatic Собственно, это разговор с Шаровым уже в октябре 2008.
- Вот твой недавний роман "Будьте как дети" прошёл в финал "Большой книги", получил премию "Книга года", хотя мне представляется чтением сложным. Кто его потенциальный читатель? Нет, я спрашиваю не с точки зрения маркетинга, рыночных перспектив - я говорю с точки зрения того, как представить себе этого читателя писателем, можно ли, или вовсе не надо думать о читателе?
- Каждый свой роман ("Будьте как дети", которые писались семь лет - не исключение) я правлю по много раз. Цель, как и у большинства моих коллег, одна - сделать текст ясным и прозрачным. Во всяком случае, для меня самого ясным. Откровенно говоря, своего читателя я себе никак не представляю - так было и раньше, и сейчас. Люди кажутся мне бесконечно разными, друг на друга напрочь непохожими, вдобавок у каждого свой опыт жизни, который мой текст миновать никак не может. Написанное, если оно, конечно, прочитано, так или иначе проходит через жизнь каждого читателя, комментируется, объясняется, дополняется этой жизнью, и то, что в итоге этой совместной работы получается, собственно говоря, и есть роман. Роман, который по-настоящему завершен. То есть, насколько я понимаю, вещь от природы должна обладать очень большой валентностью - способностью соединяться, становиться своей для совсем разных и незнакомых, не связанных между собой людей. Написать эту валентность невозможно - она или есть или ее нет. Один роман способен сказать что-то сотне, тысяче людей, а другой - чуть ли не сотне тысяч. Все это чудо, загадка, которую я и раньше не понимал, и сейчас точно так же не понимаю. Что же касается сложности того, что я пишу. У нас была очень страшная и очень непростая история. Весьма мало похожая на ту, какой она описана в учебниках. Ясность, логичность того, чему нас учили, успокаивала, со многим примиряла, и от этого трагедия как бы лишалась своего безумия, выздоравливала. Но эта логика ей не родная и правды в ней немного. На свет божий она появилась лишь после жестокой подгонки и правки. Вместе с уничтожением миллионов людей, из книг вымарывали все то, что с этими людьми было связано, и получалось, что погибшие не только не являются законной частью своего народа, а их как бы и вовсе не было. В общем, мне хочется верить, что сложность того, что я пишу, меньше всего связана с красотами стиля или чем-то схожим - она от сложности самой жизни, от ее поразительной подвижности и изменчивости, от множества людей, за каждым из которых стоит своя правда и своя беда и, главное, от невозможности все это между собой примирить. Конечно, всегда помнить, что рядом живут люди с совсем другим пониманием мира, непросто, но если мы этого не забываем, крови льется куда меньше.

- А вот какая польза от литературных премий? (Очевидная польза - это деньги, или повод к допечатке, ну а вот ещё? Меняет ли это самооценку, или ну их всех, нужно держать дистанцию от этого чувства "меня признали"). Каково личное-то отношение к премиям?
- Пока ты пишешь, в тебе огромный страх, что ты или не сумеешь, или не успеешь дописать, и все, вплоть до самой примитивной физиологии, зависит от того, как идет работа. Если хорошо, тебе сам черт не брат, а если ты в простое, тоска такая, что не дай бог никому. Но потом, когда рукопись завершена и издана, расклад меняется. Страха уже нет, но книга будто малый ребенок. Он уже рожден, со всеми своими ручками и ножками вылеплен и выношен, и теперь ты должен сделать все, что только возможно, чтобы его жизнь сложилась. Литературные премии в этом деле большое подспорье. Не думаю, что у большинства моих коллег самооценка сильно меняется - каждый более или менее представляет, на каком уровне он работает. Важнее другое. Раньше люди решали, что они будут читать, а что нет, слушая своих друзей и знакомых. Эти наводки, как правило, были мудрые и не случайные. В итоге стоящие того книги, коли они уж были изданы, не тонули в общем потоке. Сейчас, когда читать стали меньше, когда о книге говорят редко и вскользь, да и вообще жизнь стала куда более фрагментарна, литературные премии хоть как-то, но "сшивают" эти разрывы. Думаю, что сегодня они необходимы, хотя сам, как и раньше, больше доверяю мнению друзей.

- Сейчас многие писатели стали писать на исторические темы (Тут можно поговорить о том, вообще правомерна ли постановка вопроса о "любимом времени для писателя" - раньше-то она была правомерна: многие литераторы концентрировались в пушкинском времени (по определённым культурным и политическим причинам. Или были литераторы, что писали роман за романом про древних русичей). Итак, что такое историческое пространство для писателя?
- Все важное западает в человека в детстве. Моим я считаю время, рассказы о котором слышал в нашем доме еще ребенком, от людей, которых знал и любил чуть ли не с пеленок. Многим из них было уже за семьдесят, и они хоть как-то заменяли мне дедов, которых к тому времени, когда я начал хоть что-то понимать, на свете уже не было. Эти друзья родителей рассказывали, естественно, не только о себе, но и о собственных семьях, о своих тетках и дядьях, дедах и бабках. Главное же - о бездне людей, с которыми их сводила судьба. И все это было живым, теплым, во всем была бездна нежности и участия. Если их жизни сложить с моей собственной (я родился в пятьдесят втором году), то получится мое историческое пространство: худо-бедно почти полтора века, о котором я и пишу. Те люди, о которых я говорю, прошли, были покорежены и поломаны всем тем, что сделало нашу историю со времен отмены крепостного права Александром II . На многое они смотрели, конечно, по-разному, часто и воевали за совсем разные лагеря, но я не упомню в них никакой ненависти, а лишь сострадание, в худшем случае, снисхождение. В них было редкое любопытство, восторг перед жизнью, и одновременно ничуть не меньшая ирония и печаль. Я не могу судить за других, но мне, как правило, не очень интересно писать о том, что я не пережил сам, или о том, что не было пропущено, не стало своей собственной частью для людей, которых я знал лично. Жизнь проходит через самое нутро человека, она все в нем меняет, но меняется и сама. Жизнь вне человека мне не очень понятна, она кажется мне стерильной и бесполой, неким конструктором, а не живой плотью. По образованию я историк, много лет занимался русской медиевистикой - опричниной и Смутным временем, то есть второй половиной XVI - началом XVII в.в., но писать прозу, так или иначе касающуюся того времени меня в общем и целом не тянет. От тех лет, если кто до нас и дошел живым, то лишь сильные мира сего, а так осталась одна "канва"; настоящая же "вышивка" со всеми своими деталями и подробностями, со всеми своими человеческими судьбами канула в небытие. В общем, мое время - это последние полтора века нашей жизни, и о древних русичах я писать не дерзаю.

- А вот ещё важная тема - тема музыки в твоей позе. Что такое для тебя музыкальная составляющая - не только в последнем романе.
- В музыке я полный дилетант. Хотя, конечно, догадываюсь, что и проза, в частности роман, и, например, симфония, подчиняются одним и тем же законам. Темы и там и тут возникают, поддерживая и сопровождая друг друга, уходят в тень, потом появляются снова, но уже в другом составе, другом окружении. И такая мелодика, думаешь ли ты о ней или не думаешь, выстраивает весь текст вплоть до финала. Еще важнее, во всяком случае для меня, ритм. Он определяет не только подбор и порядок слов. Любая фраза пишется на слух, с голоса и лишь, когда она начинает в тебе звучать, есть шанс, что больше править, доводить рукопись тебе не придется. Много о музыке (о симфониях Скрябина) у меня в романе "До и во время" ("Новый мир", 1993 г .). Следующий роман "Мне ли не пожалеть" (опубликован в 96-м году в журнале "Знамя") строго говоря, весь о музыке, о том, как я её понимаю, как слышу. Эта вещь о хоре, он носит имя "Большая Волга", который голосом выпевает, возводит все вплоть до нашей общей истории и веры. Хотя мы части одной судьбы, у всякого есть и своя собственная жизнь, своя история, и рано или поздно каждый из тех, чьи голоса слиты в "Большой Волге", выступает вперед и поет соло. Затем он возвращается обратно, но его голос не пропадает, не теряется, наоборот, хор подхватывает его партию, признаёт за свою. Мне кажется, что эта метафора достаточно близка к сути нашей жизни.

- Есть одна хорошая история, которую я сейчас часто вспоминаю. Она давно пересказывается и обросла разными деталями и смыслами - это история про то, как Сталин звонит Пастернаку и спрашивает о чём бы он хотел поговорить. "О жизни и смерти", - отвечает Пастернак. Над этим ответом много смеялись и считали его чудачеством. Но прошло несколько десятилетий, и я подумал о том, что это очень правильный ход, и именно разговор о жизни и смерти - есть тот разговор, что для меня сейчас оказывается самым главным.
Вот, если звонит человек вознесённый судьбой, но не близкий лично - гипотетический Президент, вождь, Папа Римский - о чём бы с ним поговорить? Попросить за Мандельштама? Спросить, подорожает ли животное масло и не еврей ли он? О чём хочется говорить? Или ну его, нечего загадывать.
- Слава богу, но мне такой звонок пока не грозит. Я не думаю, что представляю для сильных мира сего хоть какой-то интерес, и молюсь, чтобы и дальше ни для моих родных, ни для меня здесь ничего не менялось. Вообще же, обычные люди, мера которых даже не жизнь одного человека, а его минутная радость и огорчение, и те, кто решают жить или умереть сотням и тысячам людей, даже имен которых они не знают, это, несомненно, две разные породы, и я не верю, что одни других хоть как-то могут понять. Никакого особого чудачества в том, что сказал Пастернак, я не вижу. О чем еще говорить с человеком, который одним словом или одним росчерком пера решает: жить другим людям или умереть.

Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.


Извините, если кого обидел.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments