Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про Леонида Юзефовича

.
Собственно, это разговоры с Леонидом Юзефовичем в мае 2001 года.  Леонид Юзефович родился в Перми в 1947 г. Профессиональный YUZEF1.JPG - Picamatic - upload your images историк, автор книг "Клуб "Эсперо", "Как в посольских обычаях ведется", "Самодержец пустыни", "Костюм Арлекина" и др. Серия романов о сыщике Путилине сейчас издаётся в издательстве "Вагриус" и приобрела широкую популярность. Тогда Юзефович вошёл в короткий список премии "Национальный бестселлер" и стал одним из вероятных претендентов. На следующий день после публикации интервью эту премию ему дали, но дело не в премии. И даже не романах - Юзефович для меня до сих пор остаётся каким-то образцом вменяемого отношения к жизни. Ах, как это много - такая доброжелательная вменяемость - вот что.

- Сейчас появился компромиссный жанр, то есть, появилась детективная и приключенческая литература, избавившаяся от утомительного люмпенского языка первых лет своего существования. Появилась интеллектуальная детективная литература. Это случайное ответвление классической русской литературы или всё-таки новый жанр.
- Есть особая англосаксонская традиция в литературе. Собственно, в мире, мне кажется есть только две или три литературы, англосаксонская, русская классическая и, может быть, испанская… В наше время, если я вижу что-то, написанное французами, то я как правило это не читаю. Но любой текст, который появляется в журнале "Иностранная литература" и под которым написано "перевод с английского", то он обращает на себя моё внимание. В англоязычной прозе, в отличие от французской, всегда присутствует чёткий выверенный сюжет, который не есть просто форма организации текста. Если сюжет - "тело" прозы, а все прочее в ней - "душа", то еще древние говорили, что "души подобны телам, в которых они существуют".
Если мы возьмём классическую английскую литературы, то она во многих случаях может показаться литературой второго сорта. Я вот очень люблю Грэма Грина. Но я помаю, что он многим не кажется выдающимся писателем.
- А как получилось, что вы, профессиональный историк, начали писать прозу? И именно остросюжетную прозу?
- С семидесятого по семьдесят второй год я командовал взводом, а потом и ротой в Забайкальском военном округе. Это бывало тогда после военной кафедры - а я окончил исторический факультет Пермского университет и сам из Перми.
- И в пехоту? У нас традиционно историков и юристов почему-то учат на пехотные специальности.
- Кстати сказать, в армии семидесятых я увидел относительно много интеллигентных офицеров. Я даже как-то пытался перейти в разведроту, потому что в разведроте предполагался штатный переводчик, а у меня с английским языком все было хорошо. Но тот оказалось, что после событий на Даманском, вышло распоряжение, что английские переводчики в Забайкальском военном округе не нужны, а нужны переводчики с китайского. Но служба для меня была достаточно свободной, и для меня с моим интересом к этнографии, было откровением оказаться в мире бурятских улусов, хотя с понятием "бурят" вообще много сложного - ведь изначально республика, в которой я служил, называлась "Бурят-монгольская". Тогда было два сохранившихся дацана - Хагенский дацан в Читинской области и Иволгинский дацан… Самый роскошный и знаменитый Гусиноозёрский дацан был тогда закрыт, но весь сохранился. Я приезжал на праздники в эти дацаны, разговаривал с ламами - они с большим интересом разговаривали с человеком в военной форме, не вполне понимая, что перед ними просто мальчишка-лейтенант. И они отвечали на мои совершенно дурацкие вопросы. Тогда же я побывал в Кяхте, городе намытом, как бы я сказал, чайной рекой. Он захирел, когда построили Сибирскую дорогу, и торговый путь пошёл стороной. И тогда, в 1971 году, вечерами приходя домой (у меня была маленькая комнатка, которую я снимал в посёлке), я написал свой первый роман, историко-фантастический, действие которого происходит в шестидесятых годах девятнадцатого века, роман, который не опубликован. Это роман о попытке создать новый народ. В Забайкалье были такие ревенные комиссары. Были казённые плантации ревеня, а их управляющие носили название комиссаров.
Меня взволновала магия этого титула, сочетание комиссара с ревенём. Этот комиссар решил преодолеть разделение мира на Восток и Запад путём создания нового народа, который будет сочетать в себе все традиции.
С тех пор монгольская тема присутствует во многих моих вещах. Монголия для меня - та капля, в которой способен отразиться весь мир.
- Но вот кончилось армейское время. Стал вопрос, что делать дальше…
- Тогда считалось, что, для того, чтобы состояться, нужно защитить диссертацию. А чтобы защитить диссертацию, нужно было работать про специальности. И я пошёл работать в школу. Причём тут оказалась странная проблема - в РОНО мне сказали, что нужно быть членом партии или сбрить бороду. То есть - или-или. Но я всё же нашёл такое место, где этой проблемы не было. С тех пор моя жизнь связана со школой. Диссертация у меня, впрочем, была по русскому средневековому церемониалу и моё время - от пятнадцатого века и до Смуты, а так же история Великого княжества Литовского и Польши. Что касается диссертации, она была посвящена русскому дипломатическому этикету 15-17 вв. и позднее вышла отдельной монографией, но после защиты в моей жизни, по сути, ничего не изменилось. В школе я до сих пор работаю.
Ведь человек не просто должен служить, а должен куда-то ходить на службу. Надо, чтобы человеку было куда пойти. Другое дело, что я хотел бы преподавать меньше, чем сейчас. Из всех своих ипостасей, я думаю, что я лучше всего как учитель. Преподаю в нескольких школах.
- А почему возник интерес к фигуре барона Унгерна? Для меня в юности это была фигура романтическая, мистическая - ещё до всякого Пелевина. Я даже помню какую-то книжку с историей про амулет Унгерна и то, как смотрят на всё это мои современники. Восток, степь… Там была такая фраза: "Перед ними была пустыня, притворившаяся степью". И танковые гусеницы срывали траву, под которой был песок… И я понял, что чёрт с ним, с этим сюжетом - обычная повесть или там роман, но вот за эту фразу можно душу продать.
- Это парафраз моей ранней повести, которая печаталась всего один раз в урезанном виде в журнале "Уральский следопыт" и в одном альманахе приключений.
- А там про холостые патроны ничего не было?
- Было. Это была моя очень давняя вещь и называлась "Песчаные всадники".
- Ну и ну. А я ведь её читал без первых страниц. Прошу прощения. Вон как всё обернулось. Никто не поверит, что это не разыграно. А как сейчас, по прошествии времени, что вы думаете об Унгерне? Зная больше…
- Об этом человеке я думаю много разного, все не перескажешь. Лучше, если можно, прочту стихотворение о нем, которое написал когда-то очень давно. Может быть, оно кое-что объяснит.

 Там, где желтые облака
 Гонит ночь на погибель птахам
 Всадник выткался из песка
 Вздыбил прах и распался прахом.
 И дыханием зимнего дня
 В пыль развеяло до рассвета
 Сердце всадника и коня
 От Байкала и до Тибета.
 Даже ворону на обед
 Не подаришь желтую вьюгу.
 Здравствуй, время утрат и бед!
 Око - северу, око - югу.
 Эту степь не совьёшь узлом,
 Не возьмёшь её на излом,
 Не удержишь бунчук Чингиза -
 Не по кисти. Не повезло.
 Что ж, скачи, воплощая зло,
 По изданиям Учпедгиза.
 Чтобы мне не сойти с ума,
 Я простился с тобой. Зима.
 Матереют новые волки -
 Не щенята, как были мы.
 А на крышу твоей тюрьмы 
 Опадают сосен иголки.

Тогда я воспринимал свой интерес к Унгерну как уникальный, но позднее выяснилось, что им интересовались многие, причем не только у нас, но и на Западе. Во Франции есть два романа о нем, Ларс фон Триер собирался снимать о нем фильм. Кстати, только что в парижском издательстве "Сирт" вышел перевод моего "Самодержца пустыни" под названием "Барон Унгерн: хан степей".
- А сейчас переиздать не хочется? Было бы интересно.
- Была даже идея издать том об Унгерне в серии "ЖЗЛ". Довольно забавная мысль. Когда я написал эту книгу, мне казалось, что всё это безумно далеко - как Римская империя. Но потом мне начали писать родственники тех людей, о которых я писал, причём довольно короткие родственники - например, сын белого генерала Пепеляева, внуки. И события оказываются ближе.
- А главным в этом предприятии всё-таки была литература, а не история?
- Конечно, литература была главнее, но это литература как-то связанная с историей. Как-то один мой приятель-литератор, когда у меня вышла книга про Унгерна, сказал мне, что я не настоящий писатель, потому что настоящий - всегда должен писать о современности. Если ты не пишешь о современности, то можешь называться как угодно. Мне стало обидно, и я написал серию рассказов, которые были опубликованы в "Знамени", хотя они тоже были рассказами об историках.
- Часто понятие "империя" сопрягают с понятием "стабильность". Моё поколение, поколение городских мальчиков моего года рождения, было поколением стабильности - потому что когда нас посылали купить пакет молока, то он стоил в магазине 16 копеек…
- По двадцать пять…
- Нет, по двадцать пять - было хорошее молоко, с повышенной жирностью, а по шестнадцать было обычное молоко. Так вот, и когда мы заканчивали школу, то этот пакет имел ту же форму пирамиды, и когда мы учились в институтах и университетах было то же самое. Нет, в стране могло происходить совершено другое - косыгинские реформы и связанный с ними голод, карточки, притворившиеся талонами...
- Я всё это помню. Я вот вырос на Мотовилихе, там женщины вылавливали в обеденный перерыв мальков своими юбками и платками, потом дома пропускали через мясорубку и делали котлеты…
- Вся история идёт через быт, стабильный или нет. И понятие "империя" тоже. А сейчас я задам некорректный вопрос. Сейчас критики современный исторический приключенческий роман связывают с именами Акунина и Юзефовича. И действие этих романов происходит в конце прошлого века, время расцвета (пусть и условного расцвета) Российской империи. Империи, которую мы потеряли, и при этом никто твёрдо не знает, что это такое. Как было выбрано время действия ваших исторических детективов. Почему не, скажем, Ливонская война?
- Почему не Ливонская война? Там была другая психология. Мне кажется что я хорошо представляю психологию людей времени Ливонской войны, чем я занимался как историк. А когда я начинал писать детективы в советское время, то советский детектив был очень строгим регламентированным жанром. Для того, чтобы чувствовать большую свободу и был совершён этот перенос в девятнадцатый век. Никаких имперских идей у меня не было. И если "Коронация" Акунина это 1896 год, довольно близкое время, то мои романы всё-таки "древнее" и, к тому же - квазиисторические.
- Акунинские романы тоже квазиисторические - это игра в стиль, в быструю его пинг-понговую смену, по-моему, это создание условной Российской империи, точно так же как условна Россия в "Сибирском Цирюльнике".
- Мне модель "Сибирского цирюльника" не очень нравится. Вот "Утомлённое солнце" мне нравится - это тоже квазиисторично, но более приемлемо для меня. То есть это вопрос уже личного вкуса…
Мне хотелось написать что-то с сюжетом. Любой жанр - это литература, подвластная канону. Детектив интересен тем, что это литература вполне каноническая, то есть существующая по определённым правилам. Там есть правила, которые там нельзя нарушать. Сыщик не должен оказаться убийцей…
- Агата Кристи всё-таки это нарушила.
- Но прежде она написала массу вещей, которые следовали канону. А почему я пишу именно исторические детективы? Ну, если моего героя перенести в современность, у него ничего не получится. Мой Путилин вооружён прежде всего наблюдательностью и знанием "во человецех сущего". Воевать таким оружием с современной преступностью - всё равно, что пытаться остановить танк, стреляя по нему из трубочки жёваной бумагой… Я тут вспомнил одну историю. В семидесятые мы подрабатывали с приятелями на "шабашке", пошли в соседнюю деревню и увидели в заборе вокруг колхозного птичника большую дыру. Возле дыры висела удавленная собака. Сторож объяснил, что через эту дыру в птичник раньше повадились лазить бродячие собаки - воровать кур. Денег на ремонт забора нет, поэтому он борется с собаками таким вот способом. А что в детективе?
Предполагается, что до того, как совершено преступление, до появления трупа, в мире существует некая изначальная гармония. Потом она нарушается, и сыщик не только находит убийцу, но и восстанавливает миропорядок. Это достаточно древняя функция культурного героя. Возьмём птичник как модель миропорядка. Можно сохранить его, повесив в дыре собаку, можно - залатать забор. Мой герой выбирает последнее.
- Восточный след в "Князе ветра" - это следствие давних увлечений Востоком?
- И давних и нынешних. Монголия для меня всегда была увлечением, некоей моделью мира, в котором есть всё. Всё что касается Монголии в "Князе вера", имеет ренальные прототипы, герои и обстоятельства действительно существовали.
- А связка Акунин-Юзефович не раздражает?
- Ну, вы же знаете, что я приобрёл такую известность буквально три года назад, благодаря издательству "Вагриус" и нескольким критикам. Но ведь мои романы совершенно другими, и объединяет их с акунинскими только время, вернее, условность этого времени. Тем более, вряд ли кто-то мне поверит, что детективные романы можно писать для себя. А они так и писались. Так детективы, конечно, делать нельзя. А восприятие моих детективов, связано с тем, что некоторые из моих читателей помнили книгу об Унгерне, какие-то мои исторические книги, ну и тому подобное… Краска приобретает другой цвет, когда ложится на другую краску.
А Акунин сделал этот жанр весьма популярным, так что в связке ничего порочного нет.
- Акунинский проект - именно проект. Это романы стиля. А у вас другой герой. Два персонажа - Фандорин, наследующий, как ни странно черты совсем не законопослушного Арсена Люпена, быстрый и успешный, и Путилин, несколько нескладный и неловкий, отличаются ещё одним. Акунинский герой обладает ещё и таким качеством, как мужская валентность. Точно так же, как Джеймс Бонд, получающий в каждой серии две девушки (одна потом покойница), валентен, то есть готов присоединиться к женщине, причём, в каждом новом эпизоде к новой. Есть другая традиция - давний тип патера Брауна, сыщика - духовного лица... Кстати, у Акунина, монахиня Пелагия в силу своего монашеского обета, похожа на инертный газ - она сколько угодно может чувствовать, но не может вступить в связь. Ваш герой - семьянин: любит жену, не бегает по крышам с револьвером.
- Критик Лев Данилкин написал про моего героя, что он похож на героя не рыцарского, а плутовского романа. И я как-то уже говорил, что мой Путилин - это отчасти друг моей юности, к сожалению, рано умерший, это Борис Пысин, это был физик, который занимался психологией. Я прекрасно помню, как в пьяном виде он доставал из кармана три спичечных коробка и задавался вопросом, как описать их совместное существование в пространстве. И, вообще, его мучили очень странные вопросы, смысл которых непонятен. Это был потрясающий человек, житейски очень похожий на моего героя. Я его очень любил и до сих пор без него скучаю.
- Есть понятие литературной жизни. Это номенклатурное понятие, такое же, как дипломатический этикет: Раньше она организовывалась совещаниями, теперь, по большей части - премиями. Я имею в виду, в частности, премию "Национальный бестселлер". Вы ведь вошли в ее короткий список. И было бы отрадно… Ну, понятно.
- Ну, к празднику литературной жизни я мало причастен. Знаете, в воспоминаниях русского актёра 19 в. Давыдова я вычитал следующую историю. В некий город приезжает актёрская труппа, и чтобы поднять сборы, на афише пишут, что во время спектакля по сцене проедет настоящий локомотив. Все приходят на премьеру, зал полон, из-за боковой кулисы выезжает паровоз, но тут же останавливается. Антрепренёр выходит на сцену и сообщает, что машина сломалась дальше ехать не может. В публике ропот, составляется депутация, идут за кулисы и видят, что локомотив состоит только из передней части. Все страшно возмущены, зовут полицмейстера. Тот идет на сцену и спрашивает собравшихся: "Вы на что брали билеты?". Те отвечают, что на пьесу "Провинциальная жизнь". - "Вот вы её и видели, - говорит полицмейстер. - А локомотив идите смотреть на железную дорогу". И гонит всех со сцены. Так вот, человек, вступая в жизнь, попадает на некий спектакль. Я взял билет на пьесу "Провинциальная жизнь", а если в придачу на сцену еще и выехал локомотив, то я счастлив. Не выехал - тоже счастлив. Я не на это брал билет.




Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.

Извините, если кого обидел.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments