Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про шары

.




роковые шары


Тягуча и страшна летняя ночь в Москве, когда жаркая тьма накрывает город, будто плащпалатка бронзового солдата.
В эту жаркую ночь, под тонкий писк кондиционера, Наталья Александровна плыла по реке тяжелого, страшного сна.
Сон нёс её над городом, и сон этот был страшен, от него нельзя было отвязаться, как нельзя отвязаться от контролёра в троллейбусе. Ей снился длинный коридор, по бокам которого стоят клетки с теми зверями, что ставят в парках и скверах на страх детям. Пряли ушами гипсовые зайцы, ворочал головой белый лев, а гипсовый слон рыл пол клетки бивнями. Коридор освещён странным светом, и Наталье Александровне хочется притронуться к лампе под потолком. «Огонь, огонь, иди за мной», – шепчет Наталья Александровна, а на поверхности сна, на грани реальной жизни, ворочается беспокойно в кровати, комкая простыню. Однако в том сне огонь действительно шёл за ней, катится как шар, рассыпая холодные блики по стенам. Наконец она попадала в смутно знакомый ей огромный зал бильярдного клуба, где повсюду на зелёном сукне белые россыпи шаров, похожие на кладку яиц неизвестного чужого существа.
Вместо призрачного света у неё за спиной уже стоял старичок-маркёр. Наталья Александровна узнала его – полгода назад она видела его в ресторане. Там она была вместе с бильярдистом Макаровым. Маркёр возник из ниоткуда, и забормотал что-то Макарову в ухо, будто вокзальный сумасшедший. Потом выяснилось, что он действительно тронулся рассудком, когда застрелился проигравший ему банковскую ссуду молодой менеджер.
Теперь, беззвучно разводя руками, старик заглядывает ей в лицо и грозит пальцем: слушай внимательно, сейчас я покажу что-то важное – и, сделав неуловимое движение, он вдруг достаёт откуда-то из затылка бильярдный шар.
– Смотри: я вынул из головы шар, я вынул из головы шар, я вынул из головы шар…
Но тут же кто-то невидимый, но страшный, приказывает ему:
– Ну и положь его обратно, ну и положь его обратно, ну и положь его обратно…
Маркёр хитро улыбается, и засовывает шар в рот.
Наталья Александровна просыпается и, выпучив глаза, глядит в потолок. Она спустила ноги с кровати, и забормотала бессмысленно, точь-в-точь как Старый Маркёр: ненавижу шары. Ненавижу. Никаких шаров.
И она, держась за стены, пошла на кухню.
Там, за огромным окном край города уже сбрызнуло солнцем. Там, внизу, у подножия огромного жилого дома, начинает ворочаться огромный просыпающийся город. Желтая полоса захватывает один дом за другим. «Огонь, огонь, иди…» – шепчет Наталья Александровна и осекается. Её обжигает неожиданное касание, будто пушистый шар беззвучно подкатился к ноге – но это всего лишь кошка по прозванию Мышка деликатно трогает её белой лапкой.
Наталья Александровна начала сыпать в фарфоровую миску сухой корм – бездумно и без остановки. Коричневые шарики звенели и подпрыгивали в миске, пока не наполняют её полностью.

Жизнь, можно сказать, удалась. В ней было всё – и оргазм на пляже, и белая фата под сводами главного храма Москвы. От второго мужа осталась эта квартира – но эта лошадь кончилась, и пора была пересаживаться на следующую.
Кроме квартиры она унаследовала от него скромную риэлтерскую контору и небольшой запас на чёрный день.

Теперь Наталья Александровна знала тысячу ненужных ей вещей: сколько нужно дать тем или этим, как ведёт себя литой бетон при усадке, куда расселяют пятиэтажки из центрального округа и когда ожидать падение новостроек.
Но сейчас она курила тонкие цветные сигареты и пила несладкий кофе – заснуть больше не удастся.
Жизнь почти прожита, потому что не надо уже врать о вечных «тридцати» – кому это важно, не спрашивают. Наталья Александровна точно знает, что хочет от жизни, и потому ей немного грустно. Всё желаемое – случайно.
Неслучайна лишь уборщица, что придёт в девять, и аппетит кошки. Увиденный сон понемногу теряет свой чёткий рисунок, и отступает в угол кухни, как утренняя тень.
В окно дохнуло первым утренним жаром, кошка продолжала раскапывать пирамиду кормовых шариков.
В этот момент Наталье Александровне позвонил Петерсен.
Петерсен был парный поклонник. Наталья Александровна сама придумала этот термин. Парные поклонники уравновешивают друг друга – они как планеты-спутники, образуют равновесную систему и держат дистанцию. Будь такой поклонник один – с ним бы пришлось объясниться, сказать проигрышное «нет» или рисковое «да», а это утомительно. Парные поклонники должны знать друг о друге (ошеломляющие открытия неуместны и часто выводят людей из равновесия), соперничать, но не бороться друг с другом.
По сути, и им нравится эта неопределённость – иначе им придётся отвечать на неприятный вопрос «да», меняющее в корне жизнь и привычки, или «нет», лишающее встреч.
У Натальи Александровны было два таких давних поклонника – еврей Макаров и швед Петерсен. Петерсен был молод, мускулист и красив, но беден и беспутен. Макаров же богат, но, по её меркам, староват. Судя по повадкам, он принадлежал к тем младшим братьям шестидесятников, что вместе с семьями ходили в байдарочные походы. На лицах этих людей проступали как тавро номера двух или трёх московских школ, пародии на немецкое корпоранство. В свободное от бизнеса Макаров служил кантором в синагоге.
Его так и зовут иногда – «Кантор». Как-то Наталья Александровна спросила, почему – «кантор» и Петерсен ответил со значением: «Потому что он – кантор». Больше она не спрашивала, и так много чудного она видела в жизни, занимаясь чужим жильём. Её не удивляло и то, что Макаров – еврей. Как-то у неё был роман с доктором Лейдерманом, так он был русский – ничего особенного, и это отмечали даже классики.
Макаров и Петерсен сопровождали её в нынешней жизни как два Тристана, которым был не нужен меч.
Они всё понимали и так.
Иногда она думала, не попробовать ли с ними с обоими – Петерсен будет неутомим, а Макаров – нежен. Но она боится их спугнуть, тогда в головах поклонников что-то навсегда сломается, а как друзья и поверенные в делах они ей дороже.
Петерсен был тип иностранца, давно прижившегося в России, и полностью овладевшего не только языком, но и ухватками русского плейбоя. Он давно работал в газете, подмётном листке, что лежала стопкой в каждом клубе, где сидели иностранцы.
Макаров и Петерсен появились в её жизни так же, как большинство прочих мужчин – нечаянно. Шлейф поклонников всегда тянулся за Натальей Александровной как шлейф духов за небогатой стюардессой. Сама того не желая, Наталья Александровна охотилась на поклонников повсюду – в зоопарке, в дорожных пробках, среди яхтсменов и в бильярдных клубах. Это происходило не из жадности или гордости, а для того, чтобы не утерять навык – так спортсмен тренируется, рассчитывая вернуться в большой спорт.
Но двух парных поклонников Наталья Александровна выделяла из толпы. В отличие от блестящего игрока (но сейчас преследуемого разорительными проигрышами), меланхоличного в общении Макарова, Петерсен был весельчак и так себе игрок, но недавно неожиданно начал выигрывать.
С этими выигрышами и проигрышами была странная история – Макарову, казалось, были и не нужны потерянные деньги, а Петерсен был напуган удачей.
Как-то они оба признались, что последнее время Петерсен играл в одной команде с председателем бильярдного клуба, а Макаров – против этого председателя с подходящей профессии фамилией Шаров.
Шаров был личностью демонической, с тёмным прошлым – состояние он составил ещё в советское время перепродажей антикварных книг. На книжных толкучках Кузнецкого моста и Китай-города до сих пор помнили его чёрную бороду и восточный профиль. Один контуженный ветеран афганской войны, продававший наследную библиотеку, уверял, что Шаров вовсе не москвич, а пакистанский князь, хозяин города Магита, знающий секрет бессмертия. Но никто не поверил бывшему солдату, тем более, что, торгуясь, он вдруг начинал биться в падучей и пускал губами пузыри.

Но сейчас речь пошла о другом – и Петерсен, смеясь в телефонную трубку, рассказал о происшествии в бильярдном клубе.
– Помнишь сумасшедшего маркера? Старика с хохолком?
Наталья Александровна ничего не сказала, но сердце пропустило удар.
– Владимир Владимирович рассказал, что старик покончил с собой. Проглотил бильярдный шар – ума не приложу как. Сейчас поеду в клуб писать статью. Заехать за тобой?
Владимир Владимирович – это и был председатель клуба Шаров, и Наталья Александровна это знала давно. В клуб на Миусской площади она ездить не любила, эстетика белого на зелёном сразу ей не понравилась. Шутки Петерсона на эту тему радости у неё никогда не вызывали. Не вызвали и сейчас.
– Не то, – голос Натальи Александровны был тускл, как алюминиевая проволока. – Это не новость. Вот если бы шар съел маркёра – вот это была бы настоящая новость для первой полосы.
Но на душе стало гадко – это был сон, всё тот же сон. Маркёр и шар, тьфу, какая мерзость. Когда Наталья Александровна поехала в свой офис, на первом же светофоре ей позвонил Макаров. Петерсен с Макаровым появлялись в её жизни действительно парно, и даже звонили почти одновременно. Каждый отыгрывал свою партию. Сейчас Макаров не шутил, он мялся и гнулся, тёк киселём по проводам, и так и не сказал ничего наверняка, только намекал на что-то тревожное. Макаров был антиподом Петерсена – включая те самые выигрыши и проигрыши. Иногда они напоминали Наталье Александровне два сообщающихся сосуда в песочных часах. Но Макаров тоже говорил о маркере, и чувствовалось, что тайна катается на его языке как капля уксуса.
– Беда с этими бильярдистами, лучше б я поехала тогда на чемпионат по бриджу – вздыхает Наталья Александровна .

Ночью ей снова приснился кошмар. Перед ней, среди пустыни под фиолетовым небом, шла толпа людей и у каждого вместо головы был бильярдный шар. И хорошо ещё, что ей не приснился главный кошмар её детства. Тогда родители взяли её в Парк Культуры, и уже была съедена вся сахарная вата, уже щёки были покрыты липкими потёками лимонада, как случилась катастрофа: сломался аттракцион – сорвалось со своего насеста гигантское колесо обозрения. Давя всех и набирая ход, промчалось оно по аллее как роковое яйцо, и рухнуло в реку.
В то мрачное время власть скрывала массовую гибель своих граждан и о бешеном колесе написали только в новое время. Однако Наталья Александровна с детства разлюбила круги и овалы и в своих школьных тетрадях рисовала только угловатые фигуры.
Но этот кошмар приходил теперь редко – и веские объяснения своему освобождению Наталья Александровна нашла сразу в нескольких женских журналах.
Всё вытеснилось, всё стало хорошо – но неосознанный страх перед шарами ещё не окончательно покинул её.

Нервозность в бильярдном клубе была ощутима, как запах гари на свежем пожарище. Никто, однако, не торопился открыть рот. Более того, члены клуба ходили по коридорам многозначительно улыбаясь (Уж мне-то Дмитрий Петрович, всё известно – как и почему, но знаешь ли ты об этом?) и пытались сделать вид, что все по-прежнему. Кии сновали над столами, грохотали шары, сыплясь в лузы. И всё так же лился по бокалам французский коньяк.
Всё замерло в ожидании перемен – кошка по прозвищу Мышка, не мигая, смотрит на уборщицу, что в нарушение правил заглянула в холодильник, Наталья Александровна застряла в дороге, и её немецкая машина, похожая на обмылок, стоит между трейлером и автобусом. Маркёр лежит в морге, и в горле у него застрял белый костяной шар. Хозяин клуба, гроссмейстер бильярдной игры Шаров, сложив пальцы, смотрит, как прокурорский работник возится с казённым магнитофоном для допросов.
Всё остановилось, находится в затишье перед бурей, застряло на своих путях.
И у кантора Макарова слова застряли в горле, потому что кантор Макаров сидит в бильярдном клубе, но нет у него на лице многозначительности, а только одна тревога. Потому что, он прикоснулся к тайне, но не знает, кому её поведать. Потому что в этот час два незадачливых парных поклонника – Макаров и Петерсен – встретились в баре бильярдного клуба: всё же они дружили. Ухаживание за одной женщиной странно сближает мужчин, особенно если для обоих оно неудачно.

Петерсен пересказывал новый роман. Роман этот был модным чтением последнего месяца. Популярный писатель, тем не менее, не появляющийся на публике, а фотографирующийся исключительно в глухом мотоциклетном шлеме, выпустил новую книгу. Там рассказывалась подлинная история Сталина, вместо которого похоронили другого человека.
Сам Сталин надел армяк, взял в руки посох – и Берия выпустил его в мир через маленькую железную дверь в стене. Сталин прошёл под рекой из Кремля на Болотную площадь, когда-то носившую имя знаменитого разбойника Стеньки Разина и отправился по Руси искать правду.
– Я где-то это читал, – перебил его Макаров, но Петерсен не слушал
– Сталин в своём странствии пишет книгу «Пароксизм и вопросы мирознания», которая расходится в тысяче списков. Объявляются последователи – бывший финиспектор Лев Матвеев бросает под ноги пачку налоговых деклараций и начинает проповедовать.
А Сталин, ничего этого не зная, идёт пешком к эвенку Турухану, видя по пути заброшенные стройки и неоконченную магистраль Салехард-Игарка. Турухан – это друг Сталина по ссылке и каторге, разумеется, в царское время. Потом в честь эвенка Турухана, который подарил ссыльному Сталину заячий тулупчик, чтобы тот не замёрз, впоследствии был назван целый край.
Но Сталин не доходит до конечной цели своего пути совсем чуть-чуть, всего несколько тысяч километров и воспаление легких унесет его в могилу на неприметном полустанке...

Макарову, впрочем, было не до современной русской литературы. Вчера вечером Макаров подобрал портфель Сумасшедшего Маркёра. Вещи Маркёра собирали в специальный пластиковый мешок прокурорские работники. Там был сувенирный кий, кусок зелёного сукна оправленного в деревянную рамку и полдюжины кубков с загадочными письменами. Среди вещей Сумасшедшего Маркёра был его портфель. Портфель оказался старый, со сломанным замком – и вещи из портфеля водопадом полились на пол перед прокурорскими.
Отчего-то среди них оказался старинный будильник «Дружба» с гордо поднявшим хобот русско-индийским слоном. Будильник, выпрыгнув из портфеля, зазвенел и бильярдным шаром упрыгал под стол.
Но был пойман и будильник, и раскатившиеся карандаши, и прокуренная трубка. Их собрали и, пронумерованные и описанные, предметы мёртвой чужой жизни исчезли в недрах казённого мешка.
Уже собравшись уходить домой, Макаров уронил зажигалку – дорогую, памятную; потерять её было бы жалко. Опустившись на четвереньки, он заметил книгу маркера, что упала дальше, и, видно, кто-то носком ботинка загнал её под диван.
Название книги поразило его. «Книга Могил Введенского кладбища» – вот во что складывались закорючки на муаровой обложке. Макаров, повинуясь непонятному желанию, вернее, удивительному для него озорству, сунул книгу под мышку и унёс домой.
Теперь, с изменившимся лицом, с которым обычно бегут к пруду, Макаров рассказывает о содержании книги своему знакомцу.
Постепенно раздражаясь несерьёзностью слушателя, Макаров угрюмо смотрит на Петерсена.
– Напрасно я эту книгу взял, совсем напрасно. Почитал её в туалете и понял – зря.
– Что – зря?
– Зря, что в туалете.
– Да ты ж, кантор, любишь в сортире читать.
– Эта такая вещь, которую нельзя не только что в туалете читать, а просто трогать страшно. Это ведь не о могилах книга, а о наших желаниях и желаниях тысяч людей. Да не только о желаниях, а о том, как их исполнить, – Макаров еле сдерживал страх.
Петерсен только захохотал, опираясь о кий. Но Макаров не обратил на это ровно никакого внимания.
– Дело в том, что наши желания суетны и бестолковы. А исполняются только выстраданные желания, мне ещё в одном фильме это запомнилось. Вася, ты возьми эту книгу, почитай, и поймешь, как суетны наши желания. А ещё ты поймешь, как легко исполнить желание другого, и как трудно исполнить желание своё. Вот посмотри на нас с тобой…
Петерсен смотрен на приятеля, улыбаясь. Макаров в его глазах, был в целом славным малым – но со странностями. Поэтому, когда Макаров протянул ему растрёпанную книгу Маркёра, Петерсен только ухмыльнулся. Он саркастически заметил:
– Как-то пафоса много, ты слишком торжественно об этом говоришь, будто Чингачкук Большой Змей, решивший объявить войну дилерам… То есть, деливерам. Ну, этим, как его… Делаварам.
– А иначе говорить о ней невозможно – только возвышенно. Я бы и шляпу даже снял – на твоём-то месте.
Петерсен поправил на себе бейсболку. Он не снимал её нигде, разве что в сауне.
– Чё и руки помыть?
– Руки всегда полезно мыть, Петерсен. Ты глупый какой.
– Ноги помой, – Петерсен вытащил зубочистку и демонстративно стал ковыряться во рту.
– Неостроумно, – печально сказал Макаров, глядя, как другие члены клуба гоняют шары.
Они переговаривались тихо, но кантор Макаров был готов поклясться, что все разговоры были посвящены смерти Старого Маркёра. Никто не понимал Макарова, оставалась только Наталья Александровна – сосредоточение его иллюзий, которые он просто боялся анализировать.
Когда через минуту он снова обратился к Петерсену, то никакого Петерсена рядом не оказалось. Макаров покрутил головой – Петерсена не было. Не было Петерсена у столов, не было Петерсена в баре, и тогда кантор Макаров решил, что Петерсен вышел в туалет. Там, впрочем, Макарова тоже встретила пустота. Только гулко капала вода в раковину, да время от времени хрюкал писсуар.
Внезапно он услышал голос Петерсена:
– Что случилось? Макаров! Паша! Где я?..
Макаров по очереди заглядывал в кабинки – во всех он видел лишь стерильную ароматизированную зимней свежестью чистоту. Вдруг Петерсен заговорил откуда-то с потолка
– Паша! Где ты?!
– А ты где? Я тебя тоже не вижу!.. Что это за шары?
– А слышишь? – не понимал ничего Макаров.
– Слышу! Слышу! Но что за глупость такая, что это за шары?
– Руками помаши! Помаши руками! Ты вообще можешь двигаться?
– Макаров! Ты видишь эти шары?
– Какие, к чёрту, шары?
Но с потолка раздалось только угасающее:
– Пустите! Пустите меня! Макаров!..
Макаров бессильно сел на унитаз и погрузился в размышления.

Снова душная ночь отменила дневную жару. Наталье Александровне, впрочем, московская жара была не указ – только тонко пел кондиционер за окном спальни. Но Наталья Александровна разметалась на кровати, стонала и видит протяжный странный сон. Двадцать два глобуса на школьном подоконнике снились ей, и снился Петерсен в роли школьного учителя-педофила. Петерсен, сжав её плечо тыкал указкой в чёрную доску, на которой написано «Вася + Наталья Александровна », и нет больше не было на ней ничего. И вокруг тоже ничего не было. Есть ли мальчик, есть ли девочка, был ли учитель… Может, никакого Петерсена и вовсе никогда не было.
Но Петерсен всё же вызвал её к доске. Надо было отвечать, и Наталья Александровна начала:
– Всё дело в идеальности шара, отмеченной ещё Платоном.
Тут она замялась.
– Знаете историю с Фаустом? – помог ей учитель Петерсен, сделав странное движение кием-указкой. Наталья Александровна кивнула ему – даже чересчур резко.
– На известной гравюре Сихема Фауст изображен рядом с шаром, – ответила она. Чужие слова шуршали в её горле, будто внутри радиоточки военных времён. – Всё дело в том, что у великого учёного была книга, похожая на круг, специально сделанная для заклинания дьявола. Но его слуга безумный пьяница Касперле, принял эту книгу за портновскую мерку и залез в неё и превратился в шар.
– Не всё, это не всё, – закричал вдруг Петерсен, бросаясь к ней. – Фауст научился вытаскивать его оттуда, произнося по очереди слова: parlico (исчезают), parloco (появляются), parlico (исчезают), parloco (появляются), и ещё одно слово, означающее «все исчезают»…
Наталья Александровна не помнила это слово, но вдруг обнаружила сидящего в классе Макарова. Он что-то шептал, подсказывая. Да, это то самое слово шелестит над партами…
На этом месте она проснулась. Заливался звонок. Рядом на подушке лежал пластиковый мячик, искусанный и испачканный слюнями.
«Мышка, сволочь», лениво пробежало в голове Натальи Александровны, и она, шлёпая ногами, пошла к домофону.

На пороге возник сам Макаров.
– Спятил? – ласково спросила его Наталья Александровна. – Три ночи. Тебе повезло с нашей охраной.
– На, – Макаров сунул ей в руки сверток. – Я не дождался вчера тебя в клубе – Петерсен пропал. Спрячь куда-нибудь. И берегись Шарова.
– Мака… – начала Наталья Александровна возмущенно, но тот уже разворачивался в дверях.
– Дурак, – подытожила Наталья Александровна и, пошатываясь, пошла со свёртком на кухню. Кошка снова тёрлась о её, всё повторялось – как пару дней назад – она успела подумать это, пока свёрток освобождался от обёрточной бумаги. Внутри оказался пакет с старой книгой.
Она даже не стала её листать – книга дурно пахла, от переплёта несло сыростью и тленом. И она снова вернулась в кровать.
В то утро в доме не оказалась еды – Наталья Александровна, открыв дверцу холодильника, заглянула в ледяную пустыню с той тоской, с какой умирающий Скотт глядел в снежные пространства Антарктиды. Там, подёрнутая инеем, лежала погибшая экспедиция из зелёной фасоли и брокколи.
Она вздохнула, и, забыв книгу на холодильнике, отправилась завтракать в кафе.

Круассан был горяч, кофе крепок, а за стеклом торопился сумасшедший город – одних детей тащили в зоопарк, других вытаскивали оттуда, сигналила задетая каким-то прохожим машина – но звуки почти не проникали за чисто вымытое стекло кафе «Элефант». Слон действительно присутствует – в виде чугунной туши у входа, опёршийся на цирковой мяч одной ногой и гордо поднявший хобот.
Наталья Александровна, увлёкшись изучением коловращения жизни, вдруг обнаружила, что и её саму кто-то изучает.
Гладко выбритый мужчина в дорогом костюме улыбнулся ей из-за соседнего столика. Это был странный посетитель – перед ним стоял только стакан с водой, а сам он сидел, несмотря на жару, в застёгнутом на все пуговицы глухом чёрном костюме.
Вдруг он поклонился и откуда-то (Наталья Александровна была готова поклясться, что из-за затылка, то есть, из-за шиворота) извлёк огромную розу, похожую на подсолнух. Это уже начинало нравиться – её защитное поле прорвалось, и пропустило незнакомца внутрь – и за столик. Стакан перекочевал вслед за хозяином.
Наталья Александровна знала таких людей – их манеры шлифовались большими деньгами. Но это был не тревожный Макаров, не Петерсен с его шальными выигрышами. Здесь чувствовалась власть, которую дают только очень большие деньги и полное равнодушие к публичности.
Наталья Александровна сразу подумала, не переспать ли с ним, но эта мысль быстро улетучилась. Тем более, что незнакомец затеял очень странный разговор.
Она на секунду отвлеклась на звон посуды за стойкой, а разговор уже утёк далеко – и её собеседник рассказывал об антиквариате:
– …Мы с вами говорили о Книге Могил Введенского кладбища, составленной, по слухам ещё чернокнижником Брюсом. Якоб Вилимович предвидел будущее и написал историю кладбища, которого не было при его жизни. Отчего-то он знал, что через много лет будет там перезахоронен, и оттого привёл подробный список всех, кто будет лежать рядом и поодаль. Он описал их – с точными датами смерти, краткой историей жизни и главными свершениями. Но оказалось, что среди списков и чертежей кладбищенских участков Брюс зашифровал уйму тайных знаний, и, по-разному раскрывая страницы, теперь можно прочитать таинственные ритуальные формулы и заклинания. Книгу несколько раз пытались уничтожить разные люди из разных соображений, и понемногу она научилась защищать сама себя.
– Да что вы? – вежливо отозвалась Наталья Александровна. Мужчина, который сначала казался интересным, всё больше начал пугать.
– Есть такое слово на священном еврейском языке – megillah, и означает оно «свиток», – продолжал незнакомец, не интересуясь производимым впечатлением. Наталья Александровна про себя стала называть его Антикваром. Чёрт, он же представился ей, но она никак не могла вспомнить имени и отчества, что назвал этот сумасшедший – что-то в этом сочетании было политическое… Но нет, она всё же не помнит. Тогда она принялась ждать визитной карточки, которую обычно дают в конце разговора, а пока делала вид, что слушает.
– Итак, всякий, кто непочтительно отзывается об этой книге, или хочет вырвать из неё страницу, сам сворачивается в свиток. Или в шар.
Наталья Александровна знала этот тип городских сумасшедших – внешне умных, даже утончённых, но тех, что, начав свои речи, сразу выказывали своё безумие. Он пригодится ей для светского анекдота… Или, всё же, это он так ухаживает?
– Так вот, я хотел бы сделать вам одно предложение, – наконец завершил период её собеседник.
– Вот оно, началось, – понимает Наталья Александровна. Наскок и натиск, итальянская манера – и она вспоминает странные, кажется, итальянские слова из своего сна, повторяет их про себя, будто катая горошины на языке.
Что-то вдруг произошло вокруг неё, все предметы разом показались ей размытыми и призрачными до такой степени, что сквозь них можно просунуть руку. Кстати, рука, чья-то рука тут же появляется, и Наталья Александровна ощущает на ладони кусочек картона. Оглянувшись, она не видит никого – ни своего собеседника, ни официанта – и, оставив несколько банкнот на столе, поднялась. Выйдя из дверей, она приблизила бумажный прямоугольник к глазам – но нет! Это была не визитная карточка, а флаер, обещание жалкой и бессмысленной для неё скидки.
И вот она шла по улице обратно, тщетно пытаясь вспомнить, как зовут незнакомца. Какой-то человек, которого людской поток проносил мимо неё, вдруг поздоровался – но поздно, поздно – она уже была далеко. Только подойдя к дому, она поняла, что это зоолог из зоопарка. Она приходила к нему за консультацией, когда решила завести себе пушистого лемура-лори.
Но времени на медитацию уже не было, и она уехала заведовать людским жильём, продавать счастье и покупать квадратные метры.

Вечером Макаров снова позвонил и каялся, что подверг её опасности – что слаб, что дурак, что не подумал. Слова были звонки и чужды, как кошачий корм, сыплющийся в миску. Макаров утверждал, что книгу нельзя выбросить, а избавиться от неё можно только одним способом – отдать последнему хозяину. Это означало – родственникам Старого Маркёра.
Не отнимая трубку от уха, Наталья Александровна взяла пакет с книгой, отпихнула от двери кошку по прозвищу Мышка и вышла к лифту. Макаров был нуден, дотошен, ног своими безумными историями всё же растревожил Наталье Александровне душу. Наверное, нужно пройтись, и заодно избавиться от глупой книги – и, пользуясь жужжащим в ухе Макаровым как GPS, она начала путешествие.
Идти Наталье Александровне совсем недалеко – от её стильного квартала нужно было сделать всего несколько шагов, и вот уже перед ней кривозубая улица, ведущая к вокзалу. Разглядывая эти доходные дома столетней давности, Наталья Александровна вдруг поняла, что это место она каждый день видит из окна. И каждый день её взгляд равнодушно скользил по крыше дома старого Маркёра.
Тут телефон предупредительно пискнул и разрядился.
Дверь хлопнула, и она шагнула в сырую тьму подъезда и принялась подниматься по дурно мытой лестнице. Наконец, миновав коммунальную щель для газет, залитую многими слоями масляной краски, список жильцов, который никто не прочтёт до середины, и вырванный с мясом электрический звонок, она вошла в странную квартиру. Там пахло прокисшей едой и каким-то ещё другим, но таким же кислотно-нестерпимым запахом чужого небогатого быта, который она ненавидела с самого детства. Прямо в упор на неё глядела неопрятная женщина в старом халате.
Она ничего не знала о Старом Маркёре. Вдруг в коридоре стукнула дверь, и по коридору, ничуть не обращая внимания на нежданную гостью, прошла голая женщина в одних резиновых тапочках. По её спине спускалась татуировка – такая обширная, что женщина казалась одетой. Два татуированных человека при ходьбе взмахивали киями и каждый лупил по своему полушарию. На мгновенье Наталье Александровне показалось, что это Макаров и Петерсен, но нет, конечно, с такого расстояния лиц на татуировке было невозможно разглядеть.
В этот момент она поняла, что не нужна здесь и никому не интересна – хотя, подумала Наталья Александровна, улыбнувшись про себя, «Книга Могил Введенского кладбища» очень подходит к этому месту. Коммунальное кладбище бывших людей, несостоявшихся судеб, что она каждый день видит из окна, и забудет как только за ней закроется дверь.
Могилы честолюбия, надежд – и все в одной квартире. На встречу ей попался мужчина в майке и был тоже спрошен про старика-маркёра. Снова неудача – на минуту ей показалось, что мимо по коридору прошёл зоолог из зоопарка, и она пошла за ним. Сама того не заметив, Наталья Александровна прошла квартиру насквозь, никакого зоолога впрочем, не встретив. Теперь она очутилась на кухне с рядами газовых плит, и увидела старого казаха в островерхой шапке. Казах, молча кланяясь, отрыл дверь чёрного хода и сделал приглашающее движение. Она решила дать ему червонец, но вместо мятого червонца на грязную ладонь по ошибке опустилась карточка кафе «Элефант». Нечистый казах в благодарность за ненужную ему скидку, забормотал у неё над ухом:
– Тыржйман газеті аыпараттар былімініы басты Йалчын Малгил мен халыыаралы былім басшысы Баыадыр Селим Дилек мырзалар азаы-тырік журналистері ...
Она не поняла ничего, кроме того, что казах всовывает ей в руки полиэтиленовый мешок. Наталья Александровна уже ничему не удивляющаяся, решила, что в своей непосредственности восточный человек вручил ей мешок с мусором. Она опомнилась только на улице, перед мусорными баками.
– Что это там? Вдруг наркота и меня прямо сейчас повяжут, – подумала она, но бросить мешок сейчас, на виду у неизвестных соглядатаев, было совсем глупо. Она отошла в тень и раскрыла полиэтиленовый зев – в первое мгновение ей показалось, что мешок полон яиц. Но нет – это были бильярдные шары!

Второй раз Наталья Александровна решает исследовать мешок уже дома. Но в этот раз её уже показалось, что в мешке что-то шевелится, и от испуга Наталья Александровна разжала пальцы. Из упавшего на ковёр мешка выкатились шары. Наталья Александровна прыгнула в коридор и захлопнула за собой дверь.
«Чёрт с ними!» – говорит она себе. «Меня не касается, что там лежит. В самом деле! Чёрт с ними!» Но рассудительный голос внутри её головы насмешливо спрашивает: «Что, так и будут лежать там, у кресла? Хочешь отдать им свою комнату? А потом – всю квартиру?».
Наталье Александровне захотелось крикнуть «Не хочу!». Но язык как-то подвернулся и вышло: «Ю-ю-юю», будто тихо сдулся воздушный шарик.
Но в этот поздний час, как обычно неожиданно, позвонил Макаров. Наталье Александровне казалось, что телефонную трубку заполняет одно её прерывистое дыхание, и Макаров решит, что она не одна. Но в этот раз он не сказал ничего, а лишь тонко закричал в трубку:
– Наташа, береги-и-и...
«Так плачет перед смертью заяц», – думает Наталья Александровна. «Берегись шаров, Наталья Александровна», – явно хотел предупредить её Макаров, но поздно – шары уже в её доме. Но событий на сегодня всё равно слишком много. Машинально запершись в спальне, и едва добравшись до кровати, валится Наталья Александровна в чёрный колодец сна.

Она проснулась от звонка. Что-то остановило Наталью Ивановну, когда она уже собралась послать бестолкового кантора к чертям. Звонили из прокуратуры – в Парке культуры и Отдыха, в заплёванном и грязном павильоне обнаружили тело Макарова. Водитель, отправленный начальством, уже приближался к её дому, чтобы везти её на опознание. В этом городе многие знали, что Наталья Александровна знакома с Макаровым, да и после книг шаров и казаха в островерхой шапке задавать лишние вопросы как-то не хотелось.
Водитель старался её подготовить – то тщетно. Да и обстоятельства смерти кантора Макарова были ужасающи. Он был проткнут бильярдным кием – и об этом уже поведали в телевизоре и рассказали и две бульварные газеты. Газетные болтуны подозревали месть фашистских бригад или нападение бритоголового маньяка-антисемита.
Наталья Александровна быстро собралась и вот уже сидела в машине рядом с потным прокурорским человеком – пока машина приближается к парку, Наталья Александровна всё отчётливее ощущала, как глухая тоска наполняет её. Она жалела об упущенном времени и упущенном случае – ведь теперь никого не осталось рядом с ней. Кроме, разумеется, кошки по прозвищу Мышка.
Войдя в бильярдный павильон, она сразу же увидела лежащее тело, окруженное чужими людьми, и попыталась броситься к нему, но тут же повисла на руках крепких молодцов с одинаковыми лицами.
Наталья Александровна, прикурив две сигареты от фильтра, вышла из павильона и принялась смотреть на реку. Наталья Александровна снова вспоминала детское путешествие в Парк Культуры и то, как катится, вечно катится по её жизни колесо обозрения…
Но какой-то молодой человек, тронул её за плечо.
Он начал медленно и мягко расспрашивать Наталью Ивановну, давно ли она была знакома с Макаровым, не было ли у него врагов, кто были его друзья – весь обычный круг вопросов, который она знала из кино. Но этот человек располагал к себе, и Наталья Александровна, произнося стёртые фразы, на самом деле подумала о том, шершавые у него руки или нет.
– А вы кто? – невпопад спросила она. – Милиционер?
– Нет, я прокурор, – ответил тот спокойно.
– Прокурор? Почему прокурор? – Наталья Александровна сперва решила, что он шутит.
– Это мы по закону должны вести расследование. Работа сложная, но нужная людям. С большими возможностями, хотя у нас и дефицит кадров. Я могу замолвить о вас словечко – если что.
Что-то впархивает Наталье Александровне в руку – визитная карточка на этот раз оказывается настоящей, здесь люди серьёзные, не в кафе. Рука, кстати, оказалась сухой и горячей.


А вот чем дело кончилось.
Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.

Извините, если кого обидел.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments