Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История о двадцатых.

Следующее, что я достал из кучи в углу комнаты, был рассказ одного известного персонажа под названием "Воспоминания о двадцатых".


В Чикаго я впервые попал где-то в двадцатых годах и только для того, чтобы посетить боксерский матч. Со мною приехал Эрнест Хемингуэй, и мы с ним остановились в спортлагере Джека Демпси. Хемингуэй только-только закончил два коротких рассказа о профессиональном боксе, и, хотя мы с Гертрудой Стайн единодушно их одобрили, мы все же решили, что ему над ними еще работать и работать. Я начал подкалывать Хемингуэя насчет его романа, вскоре выходящего в свет. Мы здорово посмеялись и повеселились от души, а потом натянули боксерские перчатки, и он разбил мне нос.
Той зимой Алиса Токлас, Пикассо и я сняли виллу на юге Франции. Я тогда работал над вещью, которой по моим предчувствиям суждено было стать крупнейшим американским романом, но машинка мне попалась с больно уж мелким шрифтом, и я так и не смог довести дело до конца.
После обеда мы с Гертрудой Стайн обычно охотились по местным лавкам за антиквариатом, и я, помнится, спросил ее однажды, стоит ли мне становиться писателем. В свойственном ей загадочном стиле, который так чаровал нас всех, она ответила: "Нет". Я понял, что она имела в виду "да", и на следующий же день отбыл в Италию. Италия во многом напоминала мне Чикаго, и особенно Венеция, поскольку в обоих городах есть каналы, а на улицах полно статуй и соборов, воздвигнутых величайшими скульпторами Возрождения.
В том же месяце мы посетили мастерскую Пикассо в Арле, который тогда назывался то ли Руан, то ли Цюрих, пока французы не переименовали его в 1589 году, в правление Людовика Смутного (Людовик был незаконнорожденным королем шестнадцатого века, который пакостил всем, кому мог). Пикассо тогда как раз начинал то, что в дальнейшем стало известным как его "голубой период", но мы с Гертрудой Стайн выпили с ним кофе, так что он начал его позже. Поскольку этот период длился целых четыре года, десять минут особой роли не играли.
Пикассо был низкоросл и обладал занятной походкой - ставил одну ногу перед другой, прежде чем сделать то, что он именовал "шагом".
Его очаровательные чудачества приводили нас в восторг, но в конце тридцатых годов, во время подъема фашизма, было не до восторгов.
Мы с Гертрудой Стайн тщательно рассмотрели последние работы Пикассо, и Гертруда Стайн пришла к заключению, что "искусство - все искусство есть не более чем выражение чего-то". Пикассо не согласился с этим и заявил: "Катитесь отсюда, дайте спокойно поесть". Лично я считаю, что Пикассо был прав. Он ведь действительно ел, когда мы пришли. Мастер-ская Пикассо очень отличалась от мастерской Матисса тем, что Пикассо был неряшлив, а Матисс поддерживал безукоризненный порядок. Но что странно, на самом-то деле все было как раз наоборот. В сентябре того года Матисс получил заказ написать аллегорию, но из-за болезни жены не смог ее закончить, и вместо аллегории пришлось клеить обои. Я так четко помню подробности, потому что все это случилось как раз накануне зимы, которую мы все вместе провели в дешевой квартирке на севере Швейцарии, где временами дождило, а временами также неожиданно переставало дождить.
Хуан Грис, испанский кубист, уговорил Алису Токдас позировать ему и в полном соответст-вии со своими абстракционистскими концепциями принялся разбивать ее лицо и тело на основные геометрические формы, пока не появилась полиция и не уволокла его. Грис был испанцем из глубинки, и Гертруда Стайн говаривала, что только истый испанец может вести себя так, как он - то есть говорить по-испански и время от времени возвращаться в Испанию к своей семье. Потрясающее было зрелище.
Как-то, помнится, сидели мы в одном теплом кабачке на юге Франции, уютно поставив ноги на подножки табуретов, и вдруг Гертруда Стаин заявила: "Меня тошнит". Пикассо нашел ее заявление забавным, а мы с Матиссом истолковали его как намек, что нам пора подаваться в Африку. Семь недель спустя мы наткнулись в Кении на Хемингуэя. Он покрылся загаром и бородой, и вокруг глаз и рта уже начала складываться его характерная плоская проза. Здесь, в сердце неизведанного черного континента, Хемингуэй сотни раз совершал героические поступки с риском расквасить себе губы.
- Как дела, Эрнест? - спросил его я.
Со своим неповторимым красноречием он начал повествование о смерти и доблести, и когда я проснулся, он уже разбил лагерь и сидел у огромного костра, готовя на нас на всех ужин из отменнейшей кожи. Я начал подкалывать Хемингуэя насчет его бороды, мы от души посмея-лись, попили коньячку, а потом натянули боксерские перчатки, и он разбил мне нос.
В том же году я снова приехал в Париж, чтобы потолковать с тощим и нервным европейским композитором с орлиным профилем и примечательно быстрым взглядом, которому было в дальнейшем суждено стать Игорем Стравинским, а затем и его лучшим другом. Я поселился у Мана, к нам нераз заходили ужинать Стинг Рэй и Сальвадор Дали. Дали решил устроить персональную выставку, и эта выставка удалась как нельзя лучше, потому что ее посетила только одна персона. А вообще тогда стояла веселая и прекрасная французская зима.
Помню, как-то апрельским вечером вернулись домой с новогодней вечеринки Скотт Фицд-жеральд с женой. Последние три месяца они питались исключительно шампанским, а на предыдущей неделе с чьей-то подначки разогнали свой лимузин и на полном ходу въехали в океан с тридцатиметрового обрыва. В Фицджеральдах было что-то удивительно настоящее - их моральные ценности сводились к самым основным. И оба такие скромные! Я помню, как они были польщены, когда Грант Вуд уговорил их позировать для своей "Американской готики". Зельда потом рассказала мне, что Скотт на каждом сеансе обязательно ронял вилы. В течение последующих нескольких лет я все ближе и ближе сходился с Фицджеральдом, и многие наши друзья считали меня прототипом главного героя его нового романа. Другие же считали что я построил свою жизнь по подобию главного героя его предыдущего романа. Кончилось все это тем что один из вымышленных им персонажей подал на меня в суд. Ему не хватало самодисци-плины, и, хотя все мы обожали Зельду, мы не могли не прийти к мнению, что она плохо влияет на его работу. Из-за нее его производительность упала с одного романа в год до нерегулярно публикуемого рецепта блюд из даров моря да строчки запятых.
Наконец, в 1929 году мы все вместе отправились в Испанию где Хемингуэи представил нас тореро Манолете, который был настолько чувствителен, что его чувствительность где-то граничила с женственнсностью. Большой был артист. И такой виртуоз что, не стань он тореадором, вполне мог бы стать всемирно известным счетоводом-бухгалтером. Мы великолеп-но провели время в Испании - путешествовали, писали.
Хемингуэй взял меня на ловлю тунца. Я поймал четыре консервные банки, мы смеялись, и Алиса Токлас спросила меня, влюблен ли я в Гертруду Стайн (я посвятил Гертруде сборник стихов, хотя стихи были не мои, а Т. С. Элиота), и я признался, что действительно люблю ее, но из этого ничего не выйдет, потому что я недостаточно для нее умен. Алиса Токлас со мной согласилась, а потом мы натянули боксерские перчатки и Гертруда Стайн разбила мне нос.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments