Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про две дуэли - три.

...Варламов же, как биограф Алексея Толстого, задаётся неразрешимым вопросом, кто прав, кто виноват: «Гумилев, оскорбивший Дмитриеву словами (и с мужской точки зрения за дело - а как иначе назвать "хочу обоих"?), Волошин, который нанес ему тяжелую пощечину... Имел ли право Гумилев дурно отзываться о Дмитриевой? Справедливо ли ударил Волошин Гумилева? Толстой в 1921 году клялся: "Я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, — в произнесении им некоторых неосторожных слов — было ложно: слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения, когда же была устроена очная ставка, и он услышал на очной ставке ложь, то он из гордости и презрения подтвердил эту ложь"…
В конце концов, совершенно непонятно, что именно сказал Гумилёв, и, возможно, за "отозвался не очень лестно" и "легкомысленная" стоит нечто (и наверняка) что-то другое. 1909 год не 1809 - и повод для пощёчины должен быть несколько более серьёзен.

Маковский замечает: "Вот чему лично я был свидетелем... Хозяин мастерской куда-то вышел, а гости разбрелись по комнате, где ковром лежали на полу очередные декорации, помнится - к "Орфею" Глюка. Я прогуливался с Волошиным, Гумилев шел впереди нас, с кем-то из писателей. Волошин казался взволнованным. Вдруг, поравнявшись с Гумилевым, не произнося ни слова, он размахнулся и изо всей силы ударил его по лицу могучей своей ладонью. Сразу побагровела щека Гумилева, и глаз припух. Он бросился было на обидчика с кулаками. Но его оттащили - не допускать же рукопашной между хилым Николаем Степановичем и таким силачом, как Волошин. Вызов на поединок произошел сразу же..."
Дальше долго и путано (повторяя обстоятельства пушкинской дуэли) обговариваются правила дуэли, Гумилёва наконец уломали стреляться на пятнадцати шагах.
Тут надо оговориться, что за пару лет до этого Гумилёв дважды собирался свести счёты с жизнью, таскал с собой кусок мышьяка величиной «с половину сахарного» и т. д. То есть, для него всё было более чем серьёзно, и отношения со смертью у него были куда более близкие, чем у жизнелюба Волошина.
Настало слякотное 22 ноября 1909 года. Сразу начались эстетические безобразия – по дороге машина Гумилёва застряла, нагнали противники. Общими усилиями секундантов и дворников машину вытащили, потеряв пресловутую галошу – но дуэльный кодекс валился к морским чертям-габриакам.
Толстой пишет: «Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилёв, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. Пыжей не оказалось, я разорвал платок и забил его вместо пыжей, Гумилёву я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нем были цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, — взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В., стоявшего, расставив ноги, без шапки. Передав второй пистолет В., я по правилам в последний раз предложил мириться. Но Гумилёв перебил меня, сказав глухо и недовольно: "Я приехал драться, а не мириться"».
И вот на счёт «три» Гумилёв стреляет, но у стрелявшего одновременно с ним Волошина – осечка, сам он вспоминал: «...Гумилёв промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал...
». Гумилёв требует стрелять снова, и снова у Волошина осечка.
Полунин в вышеупомянутой биографии Гумилёва пишет о дальнейших событиях: «После второго выстрела князь Шервашидзе крикнул Толстому: «Алеша, хватай скорей пистолеты!» К Волошину подбежал граф Толстой, выхватил у него из рук пистолет и выстрелил в снег. Гашеткой графу ободрало палец. Гумилёв тут же стал настаивать: «Я требую третьего выстрела!» Секунданты начали совещаться и, так как никто из них не хотел смерти поэтов, единодушно ему в этом отказали. Толстой предложил дуэлянтам подать друг другу руки, но оба поэта отказались и разошлись навсегда. Гумилёв так и не простил обиды, хотя судьба и даровала им в конце жизни Николая Степановича еще одну встречу.
Почему же не попал с пятнадцати шагов (а по другой версии — с двадцати пяти шагов) в Волошина хорошо стрелявший Гумилёв, если он действительно стрелял серьезно? По признанию Толстого, его отец насыпал в пистолеты двойную порцию пороха, тем самым усилилась отдача при выстреле и существенно уменьшилась точность попадания. И опытность при этих условиях не играла никакой роли.
Но Гумилёв этого так и не узнал.
Дуэль окончилась. Гумилёв молча поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к своему автомобилю...».
Дело о дуэли попало в окружной суд – на Руси ведь дуэлянтов судили. Гумилёва суд присудил к неделе ареста с отбыванием на квартире, Волошина - к одному дню. Со всех - секундантов и участников - взяли по десяти рублей штрафу. Впрочем, если б кто-то попал в своего противника – вышло иначе. Не говоря уж о том, что никто из дуэлянтов не служил - по военному ли, по гражданскому ли ведомству. А карьера поэта не разрушается таким способом.

Что из всего этого следует? То, что дуэль произошла вовсе не из-за Черубины, а из-за Дмитриевой. Далее: мы не знаем, и, видимо, не узнаем, что именно сказал про Дмитриеву Гумилёв. Ход дуэли описан достаточно подробно очевидцами – это в советское время он мог быть мифологичен, но когда в восьмидесятые годы прошлого века были републикованы сотни мемуаров, он давно перестал быть тайной.
Правда, наблюдателю часто нужно, чтобы стало понятно – кто лучше, кто хуже. «Мы показали вам драму «Пиф-паф», охотник и заяц – кто прав, кто не прав?». В случае с дуэлью 1909 года – тоже самое. Тут существуют две проблемы – первая возникает в ттот момент, когда с привычками 2007 года начинают судить о привычках 1909. Эти социальные привычки и знаки разные, и дажк одни и те же слова имеют разный вес.
Вторая проблема заключается в некотором неосознанном обожествлении Гумилёва (особенно это заметно после романа Успенского и Лазарчука «Посмотри в глаза чудовищ». Они-то написали его хохоча, а вот народу действительно нужен был интеллектуальный рыцарь. Не всему народу, а именно читающей интеллигенции, которой нужен не Иван-дурак, а всё-таки Иван-царевич.
Но в самом желании она от народа не отличается.
На одной из современных картин лицо Гумилёва вписано в икону Егория Победоносца, и лик его светел и проч., и проч. Меж тем, при прикосновении к кумирам, как говорил Флобер, позолота часто облезает. Если внимательно рассматривать жизнь и поведение Гумилёва, то они выходят вовсе не иконописен. Часто он смешон, часто - неловок. Иногда и вовсе мне кажется, что похож на невротика. Что ж с того? Он живой человек, а не рыцарь-функция.
Достоинства всех в этой истории сомнительны, но они вполне вписываются в стиль времени.
И, наконец: это действительно зеркальное отражение пушкинской дуэли. Только это вовсе не возвращение трагедии фарсом.
Недаром, участники ищут антикварные пистолеты, долго не находят нужные, наконец обретают у барона Мейендорфа пистолеты пушкинских времён, с графированными именами прежних дуэлянтов (Понять бы, кстати, куда они потом делись). Они как бы подчёркивают преемственность, а получается, что подчёркивают различие.

Это такая публичная нагота в деле чести - все всё знают, все видят. За день до дуэли "Русское слово" пишет о пощёчине - и всем уже тогда всё ясно. В день же дуэли отчёт печатает "Новое время", "Вечерний Петербург" и "Столичная молва", на следующий день выходит фельетон в "Биржевых ведомостях", который называется "Галоша. Вместо некролога".
Это напоминает диалоги с самоубийцами на крыше, что транслируются в прямом эфире.
Это первая дуэль как "объект таблоида".
Важно и то, что участники дуэли, за исключением Гумилёва, а особенно просто лица, что были знакомыми участников, стараются своими шутками заговорить ужас происшедшего: цивилизация пришла к тому, что честь и смерть обесцениваются окончательно, становятся поводом к сетской хронике, что по определению бесчеловечна.
То есть, пушкинская трагедия возвращается ещё большей трагедией – и войти заново в реку Золотого века русской литературы невозможно. Новая дуэль происходит в Петербурге, который описывался Алексеем Толстым как город апокалиптический: «То было время, когда любовь, чувства добрые и здоровые считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные, припадали ко всему острому, раздирающему внутренности.
Девушки скрывали свою невинность, супруги - верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения - признаком утонченности. Этому учили модные писатели, возникавшие в один сезон из небытия. Люди выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными».
На фоне этических экспериментов Серебряного века эта история не выдающаяся – просто самая известная. И потому тоже ничего весёлого в ней нет. Часы урочные бьют независимо от поэтической суеты, отсчёт начат, и с этого ноябрьского утра пять лет до мировой войны и восемь – до взятия Зимнего.


Извините, если кого обидел
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 44 comments