Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

История про матросиков в Ростове

vad_nes спрашивал про Ростов. У меня есть история про Ростов, правда она будет нужна только Вадиму. Впрочем, я вспомнил, что игра "уплющь матросика" внезапно появилась снова - под иным названием, по-другому исполнена и иначе оформлена.
В неё, по слухам, играли на последнем РосКоне.



Надо ехать в Ростов. Нет, не к его младшему брату на Дон, в пыльный и пропахший семечками, дешёвым куревом и запахами базара город. Надо ехать в тот, что истинно называется Великим. Надо ехать. По крайней мере, там вы не попадёте под машину – ну, по крайней мере, у вас будет чувство, что уж тоам этого не случится никогда. Не надо бояться тамошнего обилия чёрных котов - коты приносят счастье. Или забвение, что одно и то же.

Ростов, помимо вида Успенского собора, подарил мне игру «уплющь матросика» и знакомство с Сёмой Бухгалтером. Надо оговориться, что эта игра не связана с применением физической силы, а Сёма не имел никакого отношения к делопроизводству. Впрочем, все по порядку.

Мы приехали в Ростов в начале апреля, ориентируясь на жирный дым городской бани. Зачем – я не помню, но, кажется, и тогда этого никто и не знал. Командировочные начислялись исправно, работа заканчивалась до обеда, что позволяло нам блуждать по немногочисленным улицам. Улицы были придавлены соборными куполами. Мы брели по ним и дивились – пока не привыкли – отсутствию мыла и огромным чёрным котам, наглым и толстым.
Вечера же мы посвящали игре. Единственное, что отравляло нам жизнь, – сумасшедшие апрельские комары, напоминавшие медведя-шатуна, худого и хмурого, оголодавшего и оттого готового на всё. Но, по сравнению с той свободой действий, которая была нам предоставлена, согласитесь, это – сущая мелочь. Так ходили мы между Спас-Яковлевским и Авраамиевским монастырями, заключающими город с юга и севера, занятые патетическими разговорами, будто поэты Дельвиг и Баратынский. С тем только отличием, что мы не держали руки в карманах, а несли в них задорное стекло. Коты деловито бежали мимо. Они были выкрашены траурной банной сажей.
Мы трогали пальцем древность и приникали к корням. Мы изучили житие св. Авраамия, встретившего в предместьях города Иоанна Богослова и получившего от него магический жезл. С помощью жезла Авраамий уничтожил языческий идол и основал на освободившемся месте монастырь. Видимо Свято место, действительно, не бывает пустым. Иван Грозный неторопливо (по нынешним меркам) пробираясь к Казани, позаимствовал жезл для восточного похода, и его поклажа увеличилась на эту священную реликвию. Казань покорилась, в Москве построили собор Покрова, более известный как храм Василия Блаженного, а в Авраамиевском монастыре возникла постройка, одноимённая с московской.
Но вот беда! Неизвестна была судьба жезла. Тут-то и начиналась поэма Сёмы Бухгалтера, которую он написал в тоске по любимой жене, оставшейся дома. Пересказывать содержание невозможно по этическим соображениям. Жезл, его нефритовый свет, цари, казанская принцесса – всё пропало, поэма забыта – время утопило сюжет в мутной воде вечной реки.

А пока Сёма Бухгалтер сидел под огромной репродукцией картины «Юдифь с головой Олоферна». Администрация гостиницы видимо хотела показать, к чему может привести появление случайных гостей в номерах. Итак, Сёма Бухгалтер, имевший рост в двести пять сантиметров, сидел на диване, спрятав голову между коленями. Колени уходили к потолку, а сутулая спина, покрытая одеялом, изгибалась как вопросительный знак. Сёма Бухгалтер шмыгал длинным носом и сморкался в огромный носовой платок. Когда он переставал сморкаться, голова его блаженно откидывалась к стене, глаза же закрывались.
Юдифь печально глядела на иудейскую бородку Сёмы, а сам Сёма разглядывал стол с разложенной игрой «уплющь матросика».
Это был квадрат из ста двадцати одной фишки, вокруг которого плавали фишки-корабли. Перемещениями пуговиц-матросиков фишки переворачивались, открывая игрокам дивные дивы, золото, опасности да медные деньги.
Двенадцать флибустьеров четырёх цветов – по три матросика на каждого из нас – бродили по квадрату в поисках сокрытых денег, находили клады, были пожираемы акулами, вновь рождались с помощью русалки, бывали иногда и убиты – своими собратьями, возвращались на корабли, пропускали ход, попав в клешни краба, перетаскивали, наконец, гигантский алтын к себе на корабль... Но не мне описывать эту эпическую игру. Не мне и не здесь. Может, явится когда новый Гоголь и напишет пьесу «Игроки в «уплющь матросика»».

За столом сидел так же болгарин Думитрий, быстро освоившем хитрую науку этой причудливой смеси лото, преферанса и шахмат, неторопливый и расчётливый Остапченко, да и я, собственно. Сёма был умён. Он был велик. Почему его не коснулось облысение, отмечающее всех людей его ранга, мне не ясно. И не было людей, равнодушных к Сёме – к нему под окна даже приходили петь патриотические члены знаменитого тогда общества «Память». Только Сёме позволено было судьбой иметь носки с шестью дырками. Он был великолепен, когда, будто политрук, поднимающий в атаку залёгший взвод, уговаривал нас не есть, а пить. Голос его гремел, и даже трезвенники теряли самообладание.
Это не мешало Сёме снисходить до нас с высоты своего положения. Громкий хруст его кандидатских корочек и карманных денег стоял у нас в ушах, но мы спокойно говорили ему «ты». Да, да, мы говорили ему «ты». Мы были на «ты» с Сёмой Бухгалтером! Я сам, недрогнувшей рукой переставляя своих зелёных матросиков, выиграл у него партию.
Солнце не потухло, и не разверзлась земля, когда Сёма развёл руками над столом. Один из его матросиков был съеден акулой, другой упал в море вдали от корабля, а я перетаскивал монеты на своё судно.

За окном темнело, и мы начинали новую партию. Звучал полуночный гимн, белая коробка радиоточки хрипела и билась на стене, а наши матросики прорывались к кладу и несли его прочь на хрупких плечах. Всё грустное уходило в эти минуты - всё забывались в момент вступления на «поле дельфина», возвращающего матросика с копеечкой на корабль.
Между тем в мире что-то разладилось. Утонула ещё одна подводная лодка, где-то дрались сапёрными лопатками, и горело, горело что-то неясное. А мы, знай себе, плющили матросиков, вымещая в абордажной резне, как я теперь думаю, страх перед будущим.
Сейчас я думаю, что такой наркотический транс был позволителен только Сёме Бухгалтеру. С некоторой натяжкой это можно было позволить Думитрию, жившему последние недели перед отъездом на родину с русским размахом. Ну, наконец, Остапченко! Счастливый отец семейства, посвятивший себя натуральному хозяйству – он бы выжил и в пустыне, мгновенно засадив её вынутой из карманов брюквой. Но я-то, я! Кто я был такой, чтобы не думать ни о чём, перемещая победную копейку по пластиковым фишкам?!

Я был никто. Самой большой моей печалью была отмена автобусов в Борисоглебск, а администратор гостиницы даже не спрашивала у меня карточки гостя – так мало я значил в её глазах. Единственной моей героической деятельностью была охота на жестяное зверьё в местном тире.
– Кто же мешал тебе заниматься самоусовершенствованием, науками и медитацией, вместо того чтобы плющить чужих матросиков и стрелять по зайцам в тире?! – скажут мне люди, обременённые уже жизненным опытом, и будете правы. Мне нечего возразить.
Я проводил драгоценное время в беседах со старушкой, командовавшей пространством для пальбы. Злодейски щурясь, старушка пристреливала духовые ружья и рассказывала про свою службу.
Она родилась в этом доме. Потом здание был последовательно пекарней, загсом, похоронным бюро, мастерской надгробных памятников и теперь вот стал тиром. Бравая заведующая играла какую-то неясную роль во всех этих учреждениях, и долгая жизнь научила её не вздрагивать при звуках выстрелов и снисходительно относиться к людскому раздражению.
Как мне было променять эту могучую старушку на толстые, похожие на амбарные, книги по гидродинамике?
Оттого по вечерам мы плющили матросиков, а новая жизнь втекала в город, по пыльным улицам, по сухим ещё руслам, мир дробился, множился и менялся.
В ресторане мы следили за танцующим повторением Сильвии Кристель и запивали зрелище дешёвым вином. Вечером, однако, мы раскладывали на столе белые квадраты фишек, и героические игрушечные матросики, рванув тельник на груди, бросались с корабля.
Прошло время, но мне и сейчас кажется, что можно будет всё переделать, объяснить и оправдаться. Всё начать сначала.
Нужно только нарезать из линолеума белых квадратов два на два и усадить рядом с собой международного аспиранта Думитрия, вислоусого Остапченко и Великого Сёму.
Но уже который год я хожу по кафелю, мраморной плитке и ламинату. Вот беда-то какая.



Извините, если кого обидел
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments