История про Ройзмана.

На самом деле, конечно, это история про Есенина. Это такое прикладное упражнение в источниковедении - потому что в сериале Безруковых многое взято из этих воспоминаний. Их автор Есенина боготворит, и то и дело защищает от нападок (или слишком откровенный воспоминаний) других имажинистов.

Он, правда, тоже не сомневается, в самоубийстве. Вот Ройзман пишет: "Я спросил, чем, собственно, болен Сергей. Доктор объяснил, что профессор Ганнушкин поставил точный, проверенный на больном диагноз: Есенин страдает ярко выраженной меланхолией.

Впоследствии я узнал, что в переводе с греческого это слово значит — «черная желчь», которой древнегреческие врачи объясняли возникновение этой болезни. Меланхо­лия — психическое расстройство, которому сопутствует постоянное тоскливое настроение. Поэтому любые раз­мышления больного протекают как бы окрашенными в черный цвет. Очень часто появляются бредовые идеи, особенно касающиеся самообвинения в поступках, о кото­рых другой человек и не вспоминает. Но самое опасное это то, что меланхоликов типа Есенина мучает навязчивая мысль о самоубийстве. Естественно, все это усиливается во время одиночества.

Однако я хочу предостеречь читателя от тех мемуари­стов, которые пишут, что Есенин неоднократно покушал­ся на самоубийство. Если бы так было, про это, безусловно, знали бы сестры Есенина Катя и Шура, Галя Бениславская, Вася Наседкин. Это стало бы известно мне и другим.

Нет! Покушение на самоубийство в «Англетере», подстег­нутое одиночеством, было единственным и трагическим. Предостерегаю читателя и от тех мемуаристов, которые приписывают решение Сергея покончить с собой тому, что он попал в пятый номер «Англетера», где несколько лет назад жил вместе с Дункан. Вот, дескать, пробудивша­яся тоска по Изадоре и дала толчок к его погибельному шагу. Но, во-первых, известно, что Дункан и Есенина очень быстро перевели в другой номер, потому что пятый оказался очень холодным.[1] А, во-вторых, после приезда из-за границы у Есенина от чувства к Изадоре ничего не осталось. Иначе мы прочитали бы о ней в его стихах».[2]

И вот рассудительный человек начинает думать – вот, если психопатического человека поселить в номер, в котором он уже несколько лет назад жил с женой – что будет? Стимул или не стимул.

И, в общем-то, рассудительный человек должен сказать – что чувство к женщине может оказаться не при чём, хватит одного воспоминания о прошлом счастье. Нужно для этого воспоминания жить в номере долго, или хватит пары дней, а то и одного? И это совершенно непонятно.

Но хитрый спорщик выхватывает из Ройзмана цитату – не из этого места, так из какого другого. Хрясь! – тебе по мордасам. А ещё лучше цитату обобщить – сказать, что Ройзман доказал, что суицидальных мотивов в жизни Есенина не было, и доказал, что Есенин не мог повесится с тоски в Англетере.

Спорщика этого я придумал. Но дальше начинается самое интересное.

Потому что грамотный спорщик в ответ тому, первому – хрясь! – в ответ цитатой в нос. Дескать, братан, да что ты Ройзману веришь, он в этом же тексте вот что пишет: «Но всех разнузданней и подлей по адресу Есенина неслась брань мистика-декадента Д. Мережковского
и его жены-ницшеанки 3. Гиппиус: «Альфонс, пьяница, большевик»[3]. Эти супруги, эмигрировавшие в начале ре­волюции, питались крохами не только со стола врага Советской власти Бориса Савинкова, но и не брезговали по­ дачками, получаемыми от главарей фашизма.

Вот что сказал о них И. А. Бунин Константину Симо­нову: «Они с Мережковским служили немцам, но до этого они оба служили еще итальянцам, успели побывать на содержании у Муссолини, и я это прекрасно знаю»[4].

Да ты офигел, братан, чё ты мне суёшь – скажет спорщик и будет прав. Дело в том, что информация для честного обывателя-неспециалиста давно избыточна.

А кому верить – всё равно неясно. Ведь обыватель не полезет в архивы, не знаком он с очевидцами. Он имеет дело с тем, что называется открытый публике источник.

Тут до паранойи недалеко - я вот могу поставить эксперимент: мне будут доказывать, что американцы были на луне, а я буду говорить, что – нет. В ход пойдут крестики на фотографиях и пластмассовый флаг. В ход пойдут загадочные смерти (смерть всегда загадочна, нет?) американских астронавтов и инженеров. Всё сгодится.

Но более сгодится тривиальная паранойя.

- А отчего нет ссылки на номер описи и листов в архивном деле? Ах есть? Да вы забыли, что у нас с архивами творилось. Документы? Подделаны! Акты? Фальшивка! Воспоминания? Эге, дорогой товарищ, разве вы не знаете, что все мемуары проходили цензуру, и всё их них вырезалось? А чо не вырезалось, подвергалось самоцензуре. Чёрт с ней, с Луной – воспоминатели о Есенине ли, о ком другом, всегда тянут одеяло на себя, у них особая аберрация зрения, приближающая их к герою. Они оттирают локтями других, додумывают происшедшее, и то и дело кричат «Я здесь! Я здесь!».

От этого у спорщиков идёт голова кругом.

И вот – рассудительный человек, не филолог, не историк, который честно крутит днём гайку на заводе, или весь день честно пьёт кофе в офисе, встаёт перед проблемой – что ему делать? Как сделать вывод?