История про худых и толстых (VIII)

История сурово спрашивает людей двадцатых и читателей следующего века: «Кто ещё хочет попробовать комиссарского тела»?

Очень много о новой функции тела говорится в романе «Как закалялась сталь». В частности, там появляются безногие пулемётчики на тачанках. Жизнь тела, многие его функции сводятся к одной, все движения – к одному действию: стрельбе из пулемёта, установленному на боевой колеснице. Их Корчагин вспоминает в один из кульминационных моментов жизни - как примердля себя.

Про Корчагина известно мало, он тоже почти не описывается в романе. Говорится только, что фигура у него высокая. Одним словом, чудотворец был высокого роста. Вообще, конечно, это образ из «Четьи-Миней». И, как именно коммунистический святой, Корчагин питается одним воздухом, разве только смешанным с табачным дымом. Есть даже чудо в конце, обязательного чуда для агиографического текста, есть. Это публикация рукописи Корчагина, названной в самой книге повестью. Чем не знаменита протопопова книга?

В оппозиции к состоящему исключительно из идеи, а не из плоти Корчагину стоят толстяки. Картина морального разложения Островским описывается так: «В приоткрытую дверь Корчагин увидел на кровати какую-то толстую женщину, вернее, её жирную голую ногу и плечи».[1]

Это образ Анечки Прокопович из «Зависти», тело которой «можно выдавливать как ливерную колбасу».

Другие герои «Зависти», как бы олицетворяющие будущее страны, Валя и Володя бесплотны, как ангелы, они даже ничего не едят. «И он дорог мне, как воплотившаяся надежда»… «Я тот, что верил в него, а он тот, что оправдал веру» - так говорит о Володе Андрей Бабичев, как бы подчеркивая возвышенность-вознесённость-бесплотность молодого человека.

Об этом же упоминает Чудакова: «Но так же, как Бабичев, - это люди-вещи, в них есть нечто застойное, и чем больше они двигаются, шумят, бьют по мячу, тем очевиднее их внутренняя остановленность».

В рассказе «Гадюка» возникает мотив не просто женской ревности героини, а просто антагонистического неприятия:

«Та же свежая бабёнка вошла с чугуном борща, отворачивая от пахучего пара румяную щёку...». А героиня, ревнуя, ловит крестьянку в сенях:

- Ты что, смерти захотела?

А у самой - «плечи, едва развитые, как у подростка», «Длинный поперечный рубец, на спине, выше лопатки, розово-блестящее углубление - выходной след от пули, на правой руке у плеча - небольшая синеватая татуировка».[2] Шрамом обладает, кстати, и тело Андрея Бабичева - это следствие побега с каторги.

Сокровенный платоновский человек Пухов зажимает в кулаке четыре выбитых при крушении зуба, потом, подержав их так, кидает в пространство и лезет на чужой паровоз - закрывать пар. Далее говорится следующее: «Зворычный советовал Пухову непременно вставить зубы, только стальные или никелированные - в Воронежских мастерских могут сделать: всю жизнь тогда не изотрешь о самую твёрдую пищу!

- Опять могут! - возразил Пухов.

- А мы тебе их штук сто наделаем, - успокоил Зворычный. - Лишние в кисет в запас положишь.

- Это ты верно говоришь, - согласился Пухов, соображая, что сталь прочней кости и зубов можно наготовить массу на фрезерном станке».[3]

Время революции и социальных перемен - это времена синекдох. Части тела в это время живут самостоятельно.

Олеша в дневниках пишет: «Знаете ли вы, что такое террор? Это гораздо интереснее, чем украинская ночь! Террор - это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. Потом этот нос висит в воздухе, освящённый прожекторами, а бывает также, что этот нос называется днём поэзии».[4]

Нос майора превращается в нос генералиссимуса, он растёт в чинах и званиях.

Итак, тело превращается в функцию, обобществляется как средство производства. Как механизм оно всё меньше и меньше питается едой, а всё больше и больше сталью, или другими неживыми материалами, вещами, в больших количествах малосъедобными - спиртом, табаком или идеей.