История про русскую Швейцарию (ещё одна)
Как-то, прогуляв банковский семинар я пошёл смотреть на мёртвых и меньших. Сначала я двинулся в цюрихский зоопарк - он расположен на горе, так, что с него видно другой край озера, а домов не видно.
Долго я глядел на обезьян. Передо мной сидело семейство орангутангов. Папа целовал пальцы маме - на руках и на ногах. Сынку не целовали, и он всё время лез под пальцы и губы. Смотрю я на них, отчего-то вспоминая Шкловского. Глядел на помятого носорога, на чистеньких пингвинов в одном открытом вольере, где из-под металлической дверцы, видны чьи-то ноги (лапы) это не то ноги слона, не то лапы черепахи с галапагосских островов. Черепах много, много кенгуру. В этом зоопарке была одна действительно хорошая задумка - у клеток в террариуме есть стульчики - если скорпион залез погреться под камушек, то можно посидеть, подождать, пока он выползет.
А потом я отправился на кладбище, что было буквально через забор от пингвинов и слонов.
Хотел я посмотреть на могилу Джойса, да забыл спросить, как её найти. И оттого вспомнил старую историю. Одна советская девушка, комсомолка и отличница, решила посетить могилу Бертольда Брехта в Берлине.
Нормальное желание, я бы сказал. Но в середине своего пути девушка сообразила, что не знает, где она находится, и вот выбрала в трамвае одного пузатого бюргера посолиднее, подсела и завела разговор.
Но только она успела сказать:
- Ich schuldng, bitte... – как поняла, что забыло нужное слово. Собственно, она забыла ключевое слово «fridhof». И как все мы, начала объяснять отсутствующее слово через его определение. В итоге она, чётко выговаривая фразы и глядя бюргеру в глаза, произнесла:
- Ich suche aine platz, wo gesterben schlafen… (немец позеленел). Она продолжила:
- Маine Mutter, die Ihren… (немец задрожал мелкой дрожью и стал рваться к выходу) Und Bertold Brecht...
- Oh! Na ya! – бюргер просиял, нездоровая зелень отлила у него со щёк и он назвал правильный трамвая, на который надо пересесть, название остановки и, - о Боже!, - двухзначный номер кладбищенского участка.
Но, говоря в сторону, большая часть москвичей средних лет сумеют объяснить, где в их городе похоронен Высотский, я полагаю.
Так или иначе я повиновался интуиции и ничего не спрашивал. Я ориентировался на то, что Джойс умер в январе 1941, и это должен был быть не самый свежий участок. Впрочем, оказалось, что довольно много людей литературного вида шло с цветами в нужном направлении. Действительно, тут же обнаружился сидящий тонконогий человек в очёчках. Всё в этом бронзовом человечке было неумеренно: палочка - неумеренно суковатая, книжка в руке, правая нога неумеренно высоко закинута на левую.
Однако толпа народу проходила мимо и шла дальше.
Оказалось, что дальше под простым деревянным крестом Элиас Канетти. Из двух нобелевских лауреатов на десять метров кладбищенской грядки граждане выбирали младшего.
Лежат монетки - толстый фунт стерлингов, 100 эре, франки и сантимы, дайм, пара пятицентовых американских «никелей», марки и португальская мелочь, сто лир и корейский металл неизвестной ценности. Честно положил солидный русский полтинник, то есть пятьдесят рублей - вот уж кого-чего, а русских денег тут не было.
Я проснулся утром, и, ощущая терпкий запах чужих волос, понял, что что-то случилось. Какая-то сонная мысль, как сигаретный дым струилась вокруг моей головы. И тут я вспомнил, что меня поразило. В тот день утром я забыл имя и отчество Пушкина.
Это было, видимо, знамение.
Надо было уезжать из Цюриха на север, покидая красные корпуса Rote Fabrik и холмы и горы, другие города этой земли и этот город, где по ночам звенят своими мачтами маленькие яхты, качаясь на волне Цюрихского озера. Звон этот тих и странен, будто звон длинных серёг, струящихся от ушей к ключицам. Звон печален, звон этот - как унылое коровье стадо на склоне. Я ехал мимо призывных пунктов, армейских плакатов, какой-то укрытой военной техники. Может, потому что у нас страна больше, кажется, что техника спрятана, что она находится в отведённых для неё местах. Тут же, в малом пространстве, она то выпирает из-за сарая, то высовывает хобот из-за дома. В отличие от моей страны всё это стреляло редко.
Извините, если кого обидел
Долго я глядел на обезьян. Передо мной сидело семейство орангутангов. Папа целовал пальцы маме - на руках и на ногах. Сынку не целовали, и он всё время лез под пальцы и губы. Смотрю я на них, отчего-то вспоминая Шкловского. Глядел на помятого носорога, на чистеньких пингвинов в одном открытом вольере, где из-под металлической дверцы, видны чьи-то ноги (лапы) это не то ноги слона, не то лапы черепахи с галапагосских островов. Черепах много, много кенгуру. В этом зоопарке была одна действительно хорошая задумка - у клеток в террариуме есть стульчики - если скорпион залез погреться под камушек, то можно посидеть, подождать, пока он выползет.
А потом я отправился на кладбище, что было буквально через забор от пингвинов и слонов.
Хотел я посмотреть на могилу Джойса, да забыл спросить, как её найти. И оттого вспомнил старую историю. Одна советская девушка, комсомолка и отличница, решила посетить могилу Бертольда Брехта в Берлине.
Нормальное желание, я бы сказал. Но в середине своего пути девушка сообразила, что не знает, где она находится, и вот выбрала в трамвае одного пузатого бюргера посолиднее, подсела и завела разговор.
Но только она успела сказать:
- Ich schuldng, bitte... – как поняла, что забыло нужное слово. Собственно, она забыла ключевое слово «fridhof». И как все мы, начала объяснять отсутствующее слово через его определение. В итоге она, чётко выговаривая фразы и глядя бюргеру в глаза, произнесла:
- Ich suche aine platz, wo gesterben schlafen… (немец позеленел). Она продолжила:
- Маine Mutter, die Ihren… (немец задрожал мелкой дрожью и стал рваться к выходу) Und Bertold Brecht...
- Oh! Na ya! – бюргер просиял, нездоровая зелень отлила у него со щёк и он назвал правильный трамвая, на который надо пересесть, название остановки и, - о Боже!, - двухзначный номер кладбищенского участка.
Но, говоря в сторону, большая часть москвичей средних лет сумеют объяснить, где в их городе похоронен Высотский, я полагаю.
Так или иначе я повиновался интуиции и ничего не спрашивал. Я ориентировался на то, что Джойс умер в январе 1941, и это должен был быть не самый свежий участок. Впрочем, оказалось, что довольно много людей литературного вида шло с цветами в нужном направлении. Действительно, тут же обнаружился сидящий тонконогий человек в очёчках. Всё в этом бронзовом человечке было неумеренно: палочка - неумеренно суковатая, книжка в руке, правая нога неумеренно высоко закинута на левую.
Однако толпа народу проходила мимо и шла дальше.
Оказалось, что дальше под простым деревянным крестом Элиас Канетти. Из двух нобелевских лауреатов на десять метров кладбищенской грядки граждане выбирали младшего.
Лежат монетки - толстый фунт стерлингов, 100 эре, франки и сантимы, дайм, пара пятицентовых американских «никелей», марки и португальская мелочь, сто лир и корейский металл неизвестной ценности. Честно положил солидный русский полтинник, то есть пятьдесят рублей - вот уж кого-чего, а русских денег тут не было.
Я проснулся утром, и, ощущая терпкий запах чужих волос, понял, что что-то случилось. Какая-то сонная мысль, как сигаретный дым струилась вокруг моей головы. И тут я вспомнил, что меня поразило. В тот день утром я забыл имя и отчество Пушкина.
Это было, видимо, знамение.
Надо было уезжать из Цюриха на север, покидая красные корпуса Rote Fabrik и холмы и горы, другие города этой земли и этот город, где по ночам звенят своими мачтами маленькие яхты, качаясь на волне Цюрихского озера. Звон этот тих и странен, будто звон длинных серёг, струящихся от ушей к ключицам. Звон печален, звон этот - как унылое коровье стадо на склоне. Я ехал мимо призывных пунктов, армейских плакатов, какой-то укрытой военной техники. Может, потому что у нас страна больше, кажется, что техника спрятана, что она находится в отведённых для неё местах. Тут же, в малом пространстве, она то выпирает из-за сарая, то высовывает хобот из-за дома. В отличие от моей страны всё это стреляло редко.
Извините, если кого обидел