Принялся читать Евтушенко - последние стихи, собственно. Это скорбное чтение - потому что человек, довольно долго прилюдно повторявший, что поэт в России больше чем поэт, невольно доказывает, как мало остаётся, когда вычесть из этой суммы поэзию. Стихи января этого года, переволд "Слова о полку Игореве", сделанный поэтом сбобственноручно, парад поэтов какой-то - что-то вроде гламурных портретов звёзд эстрады в царских шелках и екатерининском кружеве: и, на страшной такой высоте, замерзали Денисьевой руки в облаках седины над его ледяной обжигающей головою. или угадай, кто: Всея науки император, и самый Первый после - Пётр, Он - Лобачевского соавтор, и, как пред-Пушкин, свеж и бодр. Это немного тоскливо - оттого, что в последних стихах как раз этот публицистический задор есть, а поэзии меньше. Сравнение с прошлым безжалостно – как с памятником себя-молодого. Версификация, нигде-кроме-как-в-моссельпроме. В итоге получается скорбное чтение, то, что называется Tristia. Я однажды видел страшную сцену - в популярном тогда заведении "Пироги" нетрезвый человек средних лет пытался понравится девушке. И вот, заплетаясь, он хвастался ей главным событием своей жизни. Этот человек два дня и две ночи стоял в оцеплении Совета Министров РСФСР. Был август девяносто первого, дождь и ворох надежд. Вот про это он рассказывал девушке за столиком, а та, видно ждала кого-то. Он рассказывал, что ему дали медаль, как защитнику Свободной России, а девушка смотрела на него без видимого раздражения, с удивлением, как на говорящего таракана. Какой Белый дом? Что за медаль... Текло унижение, и не было мочи слушать этого искреннего приставалу. Он был искренен, я полагаю. Но жизнь его протухла, заездили его как клячу. Надорвался. Самое главное, я так думаю, понять, как относиться к тому, что считает чужим позором. Глумиться над пожилым человеком - скотство. Хватать за руку человека в кабаке - себе дороже, это развлечение для драчуна. Я не издатель и не прокурор - мне нужно понять эстетический механизм. В конце концов, сделать личные выводы. Помереть к сроку, например. Впрочем, нет - помирать, конечно, не надо. И как-то кажется, что у Евтушенко найдутся свои читатели, давние поклонники, что не изменят своему кумиру шестидесятых годов, автора антологий восьмидесятых – разные люди. Эмигрировавшие и нет. Будут ходить вокруг памятника, бить в барабан. Извините, если кого обидел