Березин (berezin) wrote,
Березин
berezin

Categories:

История про Маннергейма (III)

...Причём, когда я читал это в книге Элеоноры Иоффе, то во мне росло чувство смутного раздражения, и одновременно, её книга мне нравилась - это было лучшее из того, что я читал о Маршале Финляндии - я имею в виду полные биографии.
Мне нравилось, что там много текстов, введённых впервые в оборот. Но при этом как то ужасно не нравилось общее впечатление от интонации. Самое простое (и самое неинтересное) сказать, что коли человек пишет в списке среди прочих благодарностей "Неоценимой была финансовая поддержка финского фонда Е. и А. Вихури, благодаря которой этот проект смог осуществится" - так, значит, в рамках гранта автор должен был делать определённые реверансы. То есть, не хвалить Маннергейма, конечно, а отнестись с пониманием. И если "Чрезвычайно важным было доверие, оказанное мне Фондом Густава Маннергейма и родственниками маршала, разрешившими использование личных архивов маршала Финляндии", то человек, долго и много занимающийся какой-нибудь исторической персоной, должен ходить между струй.
Не придёшь ведь в какой-нибудь фонд со словами:
- Я хочу написать книгу о вашем основателе, чтобы доказать, что он - полное ничтожество и надутый гондон. И я сдержу сволё слово - порукой тому мои предыдущие работы по этому вопросу.
А, может, примеряя историю на себя, биограф понемногу вживается в роль адъютанта при своём персонаже. Издевается над ним, вышучивает - но связан с ним незримой нитью. Эта нить крепнет, и герой становится тебе ближе. Ты перечисляешь его ошибки, но привешиваешь к концу каждой фразы искупительное ", но..."
В этом смысле мне очень нравится одно место из самого известного романа Юлиана Семёнова: "Нигде в мире, - отметил для себя Штирлиц, - полицейские не любят так
командовать и делать руководящие жесты дубинкой, как у нас". Он вдруг поймал себя на том, что подумал о немцах и о Германии как о своей нации и о своей стране. "А иначе мне нельзя. Если бы я отделял себя, то наверняка уже давным-давно провалился. Парадокс, видимо: я люблю этот народ и люблю эту страну".
При этом со стороны на человека моего круга вся эта история с Маннергеймом производит странное впечатление - время меняется, и, как только достаточно поколений умрут, всё будет инче - ненависть к наполеоновским солдатам давно раритетное чувство. Допустим, я писал бы книгу о каком-нибудь олигархе - и вполне показывая красоту административного решения, старался бы сказать - обязательно сказать, но сказать легче - о его цене, людях с дыркой в голове и утёкших за кордон ресурсах. Это повествование было бы отстранённым, но в жизни никакой отстранённости нет - и мы это знаем.
У Фаулза рефлексирующий молодой человек бормочет "Возможно, Лилия де Сейтас предвосхищала законы взаимоотношений полов, какие установятся в двадцать первом веке; но чего-то не хватало, какого-то жизненно важного условия - как знать, не пригодится ли оно в двадцать втором?". Что -то ускользающее, жизненно важное для двадцатого века не впускает меня в общечеловеческий двадцать первый.
При этом это тот грех, который я чувствую остро именно потому что сам к нему привержен - в тот момент, когда говорю о прошлом и людях прошлого.

Извините, если кого обидел
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments