История про Маннергейма (III)
...Причём, когда я читал это в книге Элеоноры Иоффе, то во мне росло чувство смутного раздражения, и одновременно, её книга мне нравилась - это было лучшее из того, что я читал о Маршале Финляндии - я имею в виду полные биографии.
Мне нравилось, что там много текстов, введённых впервые в оборот. Но при этом как то ужасно не нравилось общее впечатление от интонации. Самое простое (и самое неинтересное) сказать, что коли человек пишет в списке среди прочих благодарностей "Неоценимой была финансовая поддержка финского фонда Е. и А. Вихури, благодаря которой этот проект смог осуществится" - так, значит, в рамках гранта автор должен был делать определённые реверансы. То есть, не хвалить Маннергейма, конечно, а отнестись с пониманием. И если "Чрезвычайно важным было доверие, оказанное мне Фондом Густава Маннергейма и родственниками маршала, разрешившими использование личных архивов маршала Финляндии", то человек, долго и много занимающийся какой-нибудь исторической персоной, должен ходить между струй.
Не придёшь ведь в какой-нибудь фонд со словами:
- Я хочу написать книгу о вашем основателе, чтобы доказать, что он - полное ничтожество и надутый гондон. И я сдержу сволё слово - порукой тому мои предыдущие работы по этому вопросу.
А, может, примеряя историю на себя, биограф понемногу вживается в роль адъютанта при своём персонаже. Издевается над ним, вышучивает - но связан с ним незримой нитью. Эта нить крепнет, и герой становится тебе ближе. Ты перечисляешь его ошибки, но привешиваешь к концу каждой фразы искупительное ", но..."
В этом смысле мне очень нравится одно место из самого известного романа Юлиана Семёнова: "Нигде в мире, - отметил для себя Штирлиц, - полицейские не любят так
командовать и делать руководящие жесты дубинкой, как у нас". Он вдруг поймал себя на том, что подумал о немцах и о Германии как о своей нации и о своей стране. "А иначе мне нельзя. Если бы я отделял себя, то наверняка уже давным-давно провалился. Парадокс, видимо: я люблю этот народ и люблю эту страну". При этом со стороны на человека моего круга вся эта история с Маннергеймом производит странное впечатление - время меняется, и, как только достаточно поколений умрут, всё будет инче - ненависть к наполеоновским солдатам давно раритетное чувство. Допустим, я писал бы книгу о каком-нибудь олигархе - и вполне показывая красоту административного решения, старался бы сказать - обязательно сказать, но сказать легче - о его цене, людях с дыркой в голове и утёкших за кордон ресурсах. Это повествование было бы отстранённым, но в жизни никакой отстранённости нет - и мы это знаем.
У Фаулза рефлексирующий молодой человек бормочет "Возможно, Лилия де Сейтас предвосхищала законы взаимоотношений полов, какие установятся в двадцать первом веке; но чего-то не хватало, какого-то жизненно важного условия - как знать, не пригодится ли оно в двадцать втором?". Что -то ускользающее, жизненно важное для двадцатого века не впускает меня в общечеловеческий двадцать первый.
При этом это тот грех, который я чувствую остро именно потому что сам к нему привержен - в тот момент, когда говорю о прошлом и людях прошлого.
Извините, если кого обидел
Мне нравилось, что там много текстов, введённых впервые в оборот. Но при этом как то ужасно не нравилось общее впечатление от интонации. Самое простое (и самое неинтересное) сказать, что коли человек пишет в списке среди прочих благодарностей "Неоценимой была финансовая поддержка финского фонда Е. и А. Вихури, благодаря которой этот проект смог осуществится" - так, значит, в рамках гранта автор должен был делать определённые реверансы. То есть, не хвалить Маннергейма, конечно, а отнестись с пониманием. И если "Чрезвычайно важным было доверие, оказанное мне Фондом Густава Маннергейма и родственниками маршала, разрешившими использование личных архивов маршала Финляндии", то человек, долго и много занимающийся какой-нибудь исторической персоной, должен ходить между струй.
Не придёшь ведь в какой-нибудь фонд со словами:
- Я хочу написать книгу о вашем основателе, чтобы доказать, что он - полное ничтожество и надутый гондон. И я сдержу сволё слово - порукой тому мои предыдущие работы по этому вопросу.
А, может, примеряя историю на себя, биограф понемногу вживается в роль адъютанта при своём персонаже. Издевается над ним, вышучивает - но связан с ним незримой нитью. Эта нить крепнет, и герой становится тебе ближе. Ты перечисляешь его ошибки, но привешиваешь к концу каждой фразы искупительное ", но..."
В этом смысле мне очень нравится одно место из самого известного романа Юлиана Семёнова: "Нигде в мире, - отметил для себя Штирлиц, - полицейские не любят так
командовать и делать руководящие жесты дубинкой, как у нас". Он вдруг поймал себя на том, что подумал о немцах и о Германии как о своей нации и о своей стране. "А иначе мне нельзя. Если бы я отделял себя, то наверняка уже давным-давно провалился. Парадокс, видимо: я люблю этот народ и люблю эту страну". При этом со стороны на человека моего круга вся эта история с Маннергеймом производит странное впечатление - время меняется, и, как только достаточно поколений умрут, всё будет инче - ненависть к наполеоновским солдатам давно раритетное чувство. Допустим, я писал бы книгу о каком-нибудь олигархе - и вполне показывая красоту административного решения, старался бы сказать - обязательно сказать, но сказать легче - о его цене, людях с дыркой в голове и утёкших за кордон ресурсах. Это повествование было бы отстранённым, но в жизни никакой отстранённости нет - и мы это знаем.
У Фаулза рефлексирующий молодой человек бормочет "Возможно, Лилия де Сейтас предвосхищала законы взаимоотношений полов, какие установятся в двадцать первом веке; но чего-то не хватало, какого-то жизненно важного условия - как знать, не пригодится ли оно в двадцать втором?". Что -то ускользающее, жизненно важное для двадцатого века не впускает меня в общечеловеческий двадцать первый.
При этом это тот грех, который я чувствую остро именно потому что сам к нему привержен - в тот момент, когда говорю о прошлом и людях прошлого.
Извините, если кого обидел