Напротив меня висела огромная картина – от неё пахло морем, солью и лежалыми крабами. На этой картине корабли расправляли паруса и ждали нас. Орали чайки, матросы курили в кулак и ругался боцман. Это была настоящая морская картина, полная ветра и пустоты. Я долго разглядывал ванты и канаты, но и мне принесли кулебяки. Кулебяка из дальнозоркого превратила меня в близорукого, морская романтика кончилась, и начался метаболизм. Ели устало, будто выполнив тяжкий труд, мы – от странствий, а основательные люди – от движения челюстей. Я как-то потерял из виду своих спутников – они растворились среди еды. Сосед мой, человек с мешком пластиковой посуды, что стоял у колена, вводил меня в курс дела: - Сейчас придёт Тортик. А ещё нам обещали галушки. Ты вот знаешь, что такое галушки? Я-то знал, что такое галушки. Я даже знал, что Тортик – это одна барышня, и знал, отчего её так прозвали. Как-то на моём дне рождения, сидевший за столом ловелас увлёкся сидевшей напротив девушкой. Он, как заботливый воробей норовил подложить ей лучший кусок и вовремя подать салфетку. Попросит барышня чаю – а он уж наготове: - Чайник моей любви уже вскипел… - и наливает. Захочет барышня сладкого, он тут как тут. Тортик моей любви , дескать, уже нарезан. Потом он проводил её домой, и последнее, что я слышал о них тогда, было приглашение к турникету метрополитена: «жетон моей любви уже опущен». И вот снова мне покажут барышню-тортик. Ну, и галушки, разумеется. Извините, если кого обидел.