История про то, что два раза не вставать

Однажды случился очередной Хирошимадей. И, как всегда, мои любимые соотечественники стали рассуждать — стоило или не стоило бросать атомную бомбу на японцев или нет. (Отдельный вопрос – стоило ли на немцев).
В СССР был когда-то культ Хиросимы — потому что множество событий, который волновали людей, вдруг растворяются в небытие (или зависят от географической оптики). Нанкинская резня, Халхин-Гол, отряд 731, весь этот многолетне-выстроенный образ японского милитаризма, который советские школьники впитывали даже из великого советского образовательного романа «Тайна двух океанов».
Советский человек был волею истории дистанцирован от американского выбора в августе 1945 года. И враг нашего послевоенного врага вдруг оказался нашим другом. Вернее, он был жертвой нашего врага, и, главное, не наша жертва. Оттого он казался младшим братом, которого побили во дворе. В шестидесятые годы прошлого века, возник целый корпус книг и фильмов — вплоть до фантастических: «Как она заметила, что мои биопротезы прижились неодинаково?»
Вот она, жертва наших врагов: не павшее государство, а грустная девочка с большими глазами. Бумажные журавлики выпадают из её пальцев.
Часто бывает, что вместо аргумента приплывает метафора.
Во-первых, никакого единого понятия «люди, прошедшие войну, знали, что» — это такой мистический конструкт, удобный, но сродни образу инопланетян. Войну прошли миллионы разных людей во многих странах мира, и все они имели совершенно разный военный опыт, и по-разному им распорядились.
Во-вторых, совершенно неверно сказать «современные западные люди закрыли глаза на Дрезденское побоище» — ничего, конечно, не «закрыли» и это была и остаётся одна из самых обсуждаемых тем. Там пепел, собранный Воннегутом до сих пор стучит в сердца.
В-третьих, ядерное оружие стало пугалом не сразу, как не сразу возникла радиофобия — к концу пятидесятых примерно. А так-то советские и американские солдаты исправно ездили в очаг поражения в своих примитивных противогазах, и все это называлось «учения».
И вовсе не сразу возникла идея гибели всего человечества разом, когда вся планета разваливается, как показывали в каком-то мультфильме моего детства.
С газами Первой мировой это было вовсе не так, к тому же там были несовершенные газы и несовершенные средства доставки. А вот после второй войны ядерное оружие стало настоящим пугалом. После Первой мировой, человечество впало по поводу радиации в эйфорию, уставило обувные магазины педоскопами и принимало радиевые пилюли (тогда радиация была символом прогресса), затем она стала символом смерти (невидимой смерти), ну и наконец это вернулось к неопасному романтическому образу. Ну и потом превратилось в товарный образ массовой культуры, какой-то пролегомен (извините за слово) к «Безумному Максу». Возникла надежда, если общество примет немного радиации, то мир обнулится, кредиты на иномарку исчезнут и начнётся что-то интересное. Не говоря уж о том, что будущий академик Фоменко — то есть академик Фоменко грядущих времён — потом сличит записи в летописи (стихи), и объявит нам, что это всё ошибка или умысел переписчика — не было Дрездена и Хиросимы, а это один город Фукусима.
Отношение обывателя к радиации известное. Он её побаивается, хоть и верит, что она лечится красным вином. Но задайте ему вопрос, не подарить ли ему квартиру в сталинке на Тверской? Не пугает ли его то, что внизу гранит фонит? (стихи) А, не мешает? Чернобыль, зона, проживём, если что. Мы же в «Сталкера» играли, а в Хиросиме делают автомобиль «Мазда».
Очень полезно разобраться с нашим отношением. Причём, не для того, чтобы совершенствовать моральный релятивизм, а для того, чтобы понять, почему и как мы думаем и чувствуем.
Представьте, что вы — Сталин. Теперь, когда вы прокашлялись, можно смягчить: вы хороший Сталин. Милый, мудрый и почти никого не репрессировали. Вас Пастернак убедил, что Мандельштам – мастер, а Берию вы выгнали на пенсию. Иди, дурак, с бабами своими разберись и пистолетами не разбрасывайся.
И вот, в страшное лето сорок второго, к вам приходит маршал Жуков и говорит: «Товарищ Сталин, у нас есть атомная бомба. Её наши зеки сделали перед расстрелом. Их расстреляли, а доложить, что они сделали, наверх забыли, ну дело прошлое, что там. Три штуки уже в подвале лежат. Так давайте бахнем по Берлину».
И вот вы, мудрый Сталин, понимающий, что мир на краю, Ванзейская конференция в январе была (заметьте, как я вами манипулирую, потому что Холокост - убойный довод) сидите, пыхтите трубкой, и наконец, произносите со своим подражаемым акцентом:
— А давайте! Конец — делу венец! - и всё такое.
Или, наоборот, вы говорите:
- Нет, так нельзя! Лучше мы пожертвуем пятью миллионами солдат, и ещё три миллиона немцев в ходе этого убьём.
(Это я к примеру, ведь в сорок втором вы ещё не знаете цифры потерь. Да и вообще не знаете, долетит ли бомбардировшик «Петляков-8» до Берлина и взорвётся ли то, что он туда принесёт).
И вот это порядочно будет, это будет правильно, и никакой Воннегут нам дурного слова не скажет.
Вот и давайте разберёмся, где именно содержится неловкость, в каком сегменте наших обывательских размышлений?
И это нам поможет понять что-то важное в нас самих.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел