История про то, что два раза не вставать

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. Лет тридцать назад как-то я пошёл воровать бельё. Был совсем как Филле и Рулле — только я хотел украсть простыню для себя из мешков со старой одеждой, что выставляли бюргеры у своих домов.
Не было у меня простыни, вот что.
В одном мешке я обнаружил пиджак, годный для официанта из стрип-бара, в другом — рваные кожаные корсеты — видимо из задних комнат того же стрип-бара.
Интересно, что на том мешке, где я нашёл простыню, была маркировка, что он отправляется в Россию.
Я обернул простыню вокруг себя, как солдат, выходящий из окружения, полковое знамя, и гордо двинулся домой по ночной Bachemerstraße. Я думал о том, что собирание плодов — исходное человеческое состояние.
Поэтому, наверное, я раньше собирал марки, а теперь — собирал старое барахло из мешков Altkleider.
Одним словом, это оказалась розовая простыня. Возмутительно розовая простыня.

2. Только я сел в скоростной поезд, как уже из-за поворота выскочил Бонн — через тринадцать минут. Я ехал и наблюдал разбросанные по полям деревья, будто воткнутые тут и там сумасшедшим дизайнером. Дорога вела меня — и только я глянул в окно, как принялся смотреть на едущий параллельно автобус. Что-то в нём было не так, какое-то странное чувство неуместности в нём было.
Только потом я понял, в чём дело: у него на борту написано по-русски «Спутник».
Тогда я жил в окружении странного, проросшего на этой земле третьего мира, возникшего как сорная трава, а кириллицы в нём вовсе не было.
И в то время я поймал себя на том, что латиница вошла в мою жизнь настолько прочно, что я перестал отличать её от кириллицы. Я стал прочитывать её на равных. Латиница была на стенах домов, моей одежде, ею были набиты мои карманы.
Я думал, что прибит к русскому языку, как к кресту, к его шипящим, звонким, сморкающимся и тянущимся. Время тоже тянулось, ускользало вслед звукам, а я как как алкоголик вино — цедил это время сквозь зубы и снова думал о языке, о том, что любой текст избыточен. Это подтверждало главную заповедь переводчика: если вам непонятно какое-нибудь слово — выкиньте его, смысл текста от этого не изменится.
Я думал о том, что невозможно учить чужой язык и писать что-то вечером по-русски.
И вот я ехал вдоль Рейна — ожидая, когда в Базеле поезд сменит свою ориентацию.
Шишкин сидел на другом конце рельсов. Он сидел и писал в своём уголку, и слова складывались, и двигалось повествование, полз по коридору его сын, жена (была тогда жена) возвращалась из магазина, и снова приходили новые слова. Внешне этот процесс был лишён событий, но он сам по себе становился событием — потому что это не итог, а действие, совершение литературы, а не литературной новости.
У меня были в Цюрихе странные дела, и вот я, отвлёкшись от них, гонял по накатанным дорогам с местными рокерами. Одна из них была интересной девушкой, и когда я сидел сзади, руки сами с собой поднимались чуть выше, чем нужно.
С ней мы пошли на ночной музыкальный праздник. Там играл Нью-Орлеанский джаз (тогда в моей голове он был связан только с этой водой — водой текущей из швейцарского неба). Фестиваль джаза происходил на старом мосту. Внезапно одна красотка, стоящая рядом со мной, обернулась к другой и сказала по-русски:
— Ну, всё, бля, пошли. Я же говорила, что нехуя здесь ловить.
И всё это происходило летом, под плач джаза и мелкий дождь.

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что где я лисой пройду, там три года куры не несутся.

И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел