September 27th, 2017

История про то, что два раза не вставать

ДЕНЬ ТУРИСТА
27 сентября

(пятницкая, 13)



Раевский остановился перед дверями, и тут же его захлестнуло возмущение: почему никто не предупредил, что тут код? Он посмотрел вокруг в поисках кнопки звонка, камеры наблюдения и тотчас вспомнил, что телефон разрядился ещё днём, а жизнь не удалась гораздо раньше.
Никто не сказал ему код, а он сам не догадался спросить, когда договаривался с этой офисной дурочкой.

Раевский поехал выкупать Мальдивы (глупость какая, эти Мальдивы) для своей тёщи – именно так это называлось: «выкупить Мальдивы». И тёща будет его ждать вечером с этой смешной папочкой, паспортами и билетами.
Тёща была шумна и пузата, как тульский самовар.
В праздники она надевала трудовые медали, и сходство становилось разительным.
Но по своим делам тёще было ездить невозможно. Сегодня у неё были массаж и клуб, а плативший за всё Раевский должен был избыть свою епитимью до конца. Сам-то он двинется потом в другом направлении, в полном одиночестве, на которое имел право. Он поедет в Европу.
Места были ему давно знакомы – лет десять назад рядом, на Болотной площади в старых домах, дослуживала на скромной канцелярской должности его мать. Часто Раевский заходил за ней и однажды увидел, что в этом дворике несколько татар жарят баранину в огромном казане. Пахло югом, терпкими травами, и трещали под казаном дрова. Рядом был Кремль, часы на Спасской башне мерили время первичного накопления капитала, слышно было, как через Большой Каменный мост, сигналя и ревя сиренами, несутся лаковые автомобили, а тут последние татарские дворники справляли свой праздник.
В тот год было жаркое лето, лето дефолта, а теперь стоял чистый и промытый холодной водой март президентских выборов. И здесь, на шумной Пятницкой, всё давно переменилось.
Он сначала ткнулся в дом под верным номером, построенный когда-то Шехтелем, но там оказался меховой магазин, и Раевский, стоя перед витриной, некоторое время тупо сличал адрес на бумажке с вывеской. Нет, явно было не сюда, и он сделал несколько шагов в сторону, обошёл ларёк (пахнуло утробным сосисочным духом), перекинул ногу через ограждение палисадника и ступил на раскисшую землю. В углу, под тусклой лампочкой, он нашёл дверь без вывески, и тут тоска подступила к горлу.
На двери был кодовый замок – и более не было на ней ничего: даже ручки. Спутанный клок проводов вёл куда-то вверх, за узор чугунной решётки, ветер пел в жестяном козырьке, но звонка не было. Он стукнул в дверь, но ответил ему только вой пожарной сирены – откуда-то издалека.
Вечерело, рабочий день конторского люда заканчивался, офисная плесень перелезла через края своих стеклянных банок и двинулась по улицам. Вот сейчас уйдёт и туроператор Нина, а Раевский, единственный неподвижный персонаж Пятницкой улицы, стоял перед запертой дверью.
Он чертыхнулся – место было проклято своим номером, день был проклят пятницей, и только Раевский сунул руку в карман за телефоном, как сразу вспомнил, что электронный зверёк умер.
Внезапно дверь отворилась, и навстречу ему вышла женщина с ведром. В мыльной плоскости воды плавал мальдивский остров тряпки. Раевский придержал дверь и, ни слова не говоря, проник внутрь.
Он прошёл по чисто вымытому, но бедноватому коридору – сочетание линолеума и деревянных косяков – и уткнулся в стол вахтёра.
Сквозняк из открытой форточки перебирал ключи на гвоздиках. Журнал прихода и ухода мрачно приглашал расписаться.
Но вахтёра не было. Не было никого – только включился где-то автоответчик, забормотал извинительную речь и заткнулся.
Раевский сверился с бумажкой и отсчитал третью после вахты дверь по левой стороне. Дверь, впрочем, была новая, жёлтого полированного дерева. Она беззвучно распахнулась, и Раевский увидел классический вид типового канцелярского рая. И здесь было пусто – только хрюкнул вдруг факс в углу и наблевал на пол длинным бумажным листом.
Всё это Раевскому уже совсем не понравилось
– Нина! – громко сказал он. – Нина! Где вы? Я вам звонил…
Никто не ответил, только за следующей дверью раздался странный звук, похожий на скрип телеги.
– Скрип-скрип, – сказали за дверью, и Раевский ступил внутрь. Там было темно, а когда он нажал на клавишу выключателя, лампочка под потолком вспыхнула, ослепив его, и тут же погасла.
Однако фонарь за окном освещал помещение ярким медицинским светом.
Перед Раевским был пустой зал со сдвинутыми к стенам стульями.
К стене был прислонён невесть как сохранившийся портрет Ленина, сделанный в странной технике – инкрустированный тёмным деревом по жёлтому. За портретом стояло ещё несколько картин – повёрнутых изображением к стене.
– Скрип-скрип, – сказало что-то наверху. Раевский поднял глаза и увидел огромное чёрно-белое колесо из знаменитой телепередачи. Тут, правда, оно висело на стене. Чем-то чёрно-белый круг напоминал мишень для бросания дротиков. Раевский представил себе, как сотрудники приходят сюда в перерыв, чтобы метать дартс величиной с бейсбольную биту.
Где-то в коридоре хлопнула форточка, и секунду спустя, порыв ветра захолодил Раевскому затылок.
– Скрип-скрип, – и колесо провернулось, вперёд или назад – непонятно.
Было пыльно и скучно.
– Нина! – заорал Раевский в полумрак. – Это я! Я, Владимир Александрович! Я привёз вам деньги!
– Скрип-скрип.
«Скурлы-скурлы», – вспомнил вдруг отчего-то Раевский старую сказку. – «Скурлы-скурлы, где моя липовая нога… Нет, там, наоборот…медвежья нога… А потом они набросились на него и убили».
Он шагнул, зачем-то схватился за обод колеса и крутанул, как следует. Но никакого звона в тимуровском штабе не вышло, не натянулись бечёвки, не зазвенели консервные банки, не прибежала никакая команда – только раздался новый скрип-скрип. Только сорвался со стены какой-то портрет, да колесо, задев одну из картин краем, потащило её наверх. Рама её повернулась, показалась лицевая сторона, и Раевский увидел какое-то смутно знакомое лицо в очках. Пыль струилась в белом свете уличного фонаря.
Делать тут было нечего, и он пошёл к выходу, на ходу достав телефон и тут же, в бессилии, замахав им в воздухе.
Наконец он выбрался наружу и закурил.
Навстречу в сумерках шла женщина с ведром. Ведро, впрочем, было пустое – но на мысли о суеверном уже не хватило сил.
– Вам что надо-то? – хмуро спросила женщина.
– «Чунгачангу», – не менее злобно ответил Раевский, ещё больше возненавидев глупое название.
– Ну, адрес-то какой?
– Пятницкая, тринадцать.
– А! – подобрела женщина и в этот момент показалась красивой. – Так это строение два! Вам со двора зайти надо. Там они и сидят…
Раевский остался один. Улица была пуста, люди куда-то подевались, да и весь мир переменился, и вместо весеннего тепла ему в лицо ударил заряд метели. Что-то он сделал не так, что-то непоправимое со скрипом завертелось – и так, как прежде, больше уже не будет. Но что, что?
Не надо было к этому колесу прикасаться, вот что.
Каким-то недобрым ветром перемен повеяло на Раевского, будто в переполненном троллейбусе схватил его за рукав контролёр.



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.





Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

ГАМЕЛЬНСКИЕ МУЗЫКАНТЫ


Близилось Рождество, и звери в хлеву как-то заскучали. Под нож не хотелось, а хотелось тепла и лета.
Но настоящий побег силён сообщниками, поэтому они сговорились с котом и псом.
Ну и с ослом, конечно. Осёл тоже давно чувствовал себя неуверенно – его уже несколько раз обещали сводить в гости на живодёрню.
А осёл заметил, что никто из приглашённых на живодёрню обратно не возвращается.
Так они и рванули – по снегу, до рассвета.
Когда в первый раз они остановились перевести дух, то кот спросил, есть ли у кого идеи на будущее.
Идей не было – единственное, что всех утешало (и никем не было сказано вслух): никто не собирался никого есть. Правда, бывалый петух косился на пса – ему, петуху, рассказывали, что матёрые берут с собой в побег корову, чтобы потом съесть. Но коровы среди них не было, да и у старого пса сточились все зубы.
Через несколько дней они нашли в лесу избушку, где жили разбойники.
Разбойников они быстро прогнали, да так, что те не успели забрать своё имущество.
Обнаружив среди него скрипку и барабан, осёл предложил притвориться уличными музыкантами.
– А спросят нас: «Откуда вы?» – что ответим? – засомневался кот.
– Из Бремена! – ответил петух.
– Почему из Бремена? – спросил осёл, потому что он был настоящий осёл.
– Это единственное место, в котором никто из нас не был, – ответил мудрый петух.
Вооружившись музыкальными инструментами, они двинулись в путь. Первым им встретился озябший крестьянин, который отказался слушать музыку, и пришлось отобрать у него мешок с зерном просто так.
– Это зерно маркиза Барбариса! – крикнул крестьянин, но его никто не слушал.
Так же поступили и с другими встреченными путниками. Ослу это начинало нравиться, ведь он был настоящий осёл.
Впрочем, все равнодушные к музыке путешественники кричали им вслед, что маркиз Барбарис – волшебник, и он-то с этим делом разберётся.
Так они приблизились к огромному замку, и осёл постучался в маленькую железную дверь в стене, потому что он был настоящий осёл.
Им открыли, и тут звери поняли, что они попали в замок самого маркиза Барбариса. Маркиз оказался маленьким смешным человечком с уродливым винтом на спине.
У маленького смешного человечка росла синяя борода, что делало его ещё смешнее.
Маркиз Барбарис весело посмотрел на них, да так, что петух потерял несколько перьев, пёс прижал хвост, а осёл повесил уши.
Один кот спросил жалобно:
– Нам говорили, что ты волшебник… А ты можешь превратиться в мышь?
– Могу. Только ведь ты, глупый кот, попытаешься её съесть. Но ты не знаешь, что заплатишь за это своей жизнью. Эй, кот, ты готов съесть отравленную мышь? Погибнуть, так сказать, за други своя?
Кот попятился.
– Я даже готов превратиться в сено, да только во мне столько яда, что хватит на десять ослов, – продолжил странный урод. – Но я могу предложить вам сделку.
Вы поможете мне отвести кое-кого кое-куда.
– Кого?
– Детей. Детей, милые мои. У меня полный подвал детей, и они надоели мне хуже горькой брюквы. Что я ни делал, их не убывает.
– Даже…
– Да, я и это пробовал. Поэтому вы поможете мне их доставить в одно место неподалёку. А потом можете стать музыкантами, если захотите.
– Бременскими?
– Ну, уж не бременскими, во всяком случае. Назовётесь честно, по самому близкому городу. Что у нас тут ближе, осёл?
– Гамельн, – сказал осёл, потому что он был настоящий осёл.
– Вот-вот, – согласился маркиз Барбарис. – И поскольку вам уже никуда не деться, я расскажу вам свою историю.
Давным-давно я подружился с крысами. Более того, я подружился с крысиным королём. Но за эту дружбу меня невзлюбила одна добрая фея. А вы, звери, верно, не знаете, что добрые феи куда страшнее злых. Ведь злую фею сразу видно: она сморщенная и вонючая – брызни на неё водой, и она стразу растает. А вот добрые феи все в блёстках и шуршат платьями, как конфетными обёртками.
Да только внутри они ещё хуже, чем злые.
И вот добрая фея невзлюбила меня и превратила в дурацкое существо – с пропеллером на спине, в широких штанах на лямках и широко открытым ртом, в который дети совали всё что угодно – от жевательных резинок до орехов.
Вы, звери, жевали чужие резинки? Впрочем, кого я спрашиваю?
И я прожил долгие годы в таком обличье – но фее этого было мало, она натравила на меня всех детей. И я играл на дудочке (я так люблю играть на дудочке), дети лезли ко мне, тормошили и тилибомкали.
Первыми от этого ужаса из города бежали крысы, я бросился за ними, но дети преследовали нас.
Наконец, я обессилел и отстал от своих любимых крыс. Мне пришлось спрятаться в этой чащобе, в замке какого-то барона, которого я случайно съел вместе с вареньем. Пришлось, правда, договориться с Серым волком, чтобы он подъедал случайно напавших на мой след детей.
Но дети сами поймали Серого волка и расправились с ним. Теперь они живут у меня в замке, хоть и несколько притомились. Праздник непослушания всегда приедается.
Так вот…

На следующий день перед замком появился бродячий цирк. Осёл прял ушами возле телеги, на которой кот показывал фокусы, пёс плясал, а маркиз Барбарис летал над ними, как настоящий акробат под куполом.
Представление всё длилось и длилось, но никак не могло закончиться. И когда телега медленно двинулась по дороге, дети зачарованно пошли за ней.
Мелодия была так себе, да и фокусы были неважные, но развлечений в замке было так мало, что все безропотно шли за телегой.
Маркиз летел впереди, показывая дорогу.
Наконец, они пришли в Гамельн.
Маркиз долго что-то искал, заглядывал в подвальные окна, пока, наконец, из одной дыры не выглянула молодая крыса. Она огляделась, пошевелила усиками и вдруг поцеловала маркиза Барбариса в нос.
Тут у маркиза отвалился пропеллер-крестовина, и он стал как-то выше ростом.
Дурацкие штаны на лямках превратились в прекрасный серый камзол, а на голове у маркиза Барбариса теперь была треуголка.
Он обернулся к непоротым и некормленым детям:
– Дети мои, – сказал он, – Мы прощаемся. Я привёл вас в Гамельн. Наши странствия окончены – вы дома.
Он, не выпуская из рук крысы, устроился на повозке, в которую по-прежнему был впряжён осёл. Ослу всё это нравилось – потому что он был настоящий осёл.
Дети угрюмо молчали. Домой им не хотелось.
Наконец, самый маленький из них, совсем малыш, вышел вперёд:
– А ты обещаешь вернуться?
– Да не вопрос, – ответил маленький человечек. – Но сначала пусть к вам вернутся крысы.




И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел