September 7th, 2017

История про то, что два раза не вставать

БАБОЧКА


Дядюшка Ю проснулся за несколько секунд до звонка. Зачем ему этот дар, это умение проснуться чуть раньше, он никак не мог понять, – сердце всё равно бешено колотилось, подготовиться ни к новому дню, ни к чему вообще было нельзя. Но вот в уши полилась вкрадчивая мелодия телефона.
Его мир уж точно не стал радостнее, когда он понял, о чём просит телефонная трубка.
А только что ему снилась огромная мохнатая бабочка с крыльями мрачного чёрного цвета, которая с любопытством смотрела на него с потолка. Дядюшка Ю с опаской перевёл взгляд на потолок – он был пуст и чист.
Каждое утро он делал неприятное открытие – жены не было рядом. В пространстве сна, пока мохнатая бабочка находилась в поле его зрения, он ощущал рядом тепло женского тела. Жена всегда разбрасывала в стороны руки, и перед рассветом он гладил её равнодушную ладонь, торчащую из-под одеяла.
Но каждое утро он просыпался один.
И сейчас, как и всегда, он медленно спустил с кровати ноги, увитые взбухшими венами, и стал привыкать к перемене положения тела в пространстве.
Его вызывали на службу только когда дело было серьёзное – а если вызвали, значит, смерть пришла в их маленький курортный городок. А городок как бы не существовал, он был за пределами карты, пределами сознания – Северные территории были за штатом, даже чёрного порошка ему сюда почти не присылали. Как работать по серьёзным делам – было непонятно.
Дядюшка Ю медленно оделся и попрощался с портретом умершей жены на вечно светившейся в углу электронной фотографии.
Через полчаса он уже стоял в гостиничном номере, где, раскинув руки, лежал молодой человек. Фотограф уже ушёл, и у тела переминался только помощник дядюшки Ю.
– Префектура не любит, когда туристы умирают, – сказал помощник печально. – Смерть не очень хорошая реклама нашему туризму.
– Сейчас не тот сезон, когда что-то может помочь нашему туризму, – и дядюшка Ю посмотрел в окно, в которое зимний ветер бросал ошмётки солёной пены. – А до весны все забудут об этом финне.
– Он швед. Швед по фамилии Свантессон.
– Неважно.
Дядюшка Ю начал разглядывать тело. «Интересно, – подумал он, – он сидел в своём номере в костюме. Даже при галстуке… Кто сидит в номере в костюме, особенно с молодой женой? Кто из этих новых европейцев едет в свадебное путешествие зимой и сидит потом в номере в костюме и затянутом, как удавка, галстуке? Интересно, в этом ли костюме он женился? Дурачок».
– Можно вынимать? – спросил помощник.
– Да вынимайте, чего смотреть.
Тогда молодой полицейский, аккуратно взяв за кончик рукоятки длинный тонкий меч, выдернул его из груди покойника.
– Дешёвка, дешёвка для туристов, – брезгливо отметил помощник. – Я думаю, купили тут же, в сувенирной лавке.
– А где жена этого несчастного?
– С женой работает психолог.
Дядюшка Ю посмотрел в соседнюю комнату, но заходить туда не стал.
– Она говорит, что её изнасиловали. То есть какой-то тип влез в окно и убил её мужа. А потом её изнасиловал, – она говорит, что это был ниндзя, но без маски, и с виду – европеец.
Дядюшка Ю опять с тоской поглядел в сторону соседней комнаты.
– А завтра она скажет, что приехала из Кореи мстить за честь бабушки. Значит, с ней будем говорить завтра. Следы-то есть?
Оказалось, что следы есть, и в окно действительно кто-то лазил, и анализы взяты, и всё случилось правильным образом за то время, пока дядюшка Ю сидел дома на кровати, свесив ноги и привыкая к вертикальному положению.
– А отпечатки?
– Есть отпечатки, ищем по базе. Вы будете с кем-нибудь ещё говорить? С ночным портье? Нет?
Но говорить пришлось вовсе не с портье.
Когда дядюшка Ю уже собирался вернуться в постель, на улице перед отелем поймали другого шведа (помощник тут же неуклюже сострил по поводу изобилия шведов и их семейной жизни). Всё было прекрасно – дело завтра будет закрыто, сюжет прост – пьяная ссора из-за женщины, насилие, драка, и вот сувенир уже торчит в груди молодожёна. Швед Людвиг Карлсон, впрочем, уже признался в убийстве. Дядюшка Ю с любопытством смотрел на него, но швед тут же стал объяснять, что убийства никакого не было, а была честная дуэль.
– Из-за женщины. Она хотела отдаться мне, она хотела меня, знаете, есть в ней какой-то изгибчик… Впрочем, вы не поймёте. И я не смог сопротивляться – да и знаете, этот наш малыш был такой мямля…
– Отчего же не пойму? – улыбнулся дядюшка Ю. – Изгибчик. Ну и вы засадили соотечественнику между рёбер сувенирный меч – из-за его невесты. Она, правда, говорит, что вы её изнасиловали.
– Врёт, тварь! Врёт – мы знаем друг друга не первый год. Зачем она врёт, мы же давно с ней…
– Вот так привычка у вас ездить в свадебное путешествие втроём. Это что-то национальное?
– Перестаньте! Я приехал к бабушке!
– У вас тут бабушка?
– Ну, не здесь, она в Ямагате. Преподаёт шведский. Я просто заехал в гости к этим идиотам.
– А зачем залезли в окно?
– Романтика. Я же говорю, что вы не поймёте.
– То есть, вы утверждаете, что не насиловали жену убитого?
– Какое там, вы бы её видели. Она сама кого захочет… Ну, в общем, не насиловал.
Ночь уползала в горы, а край неба над океаном стал светлеть, будто серебряная бабочка осыпала пыльцой с крыльев небо на востоке.
Теперь дело выходило отвратительным, картинка переворачивалась как в детском калейдоскопе пхао-пхао. Ну хорошо, убийца у нас есть, мы не можем понять мотив, и все, как всегда, врут. Все врут – как ему постоянно говорил его друг, доктор-патологоанатом. Правда, потом он прибавлял: «Кроме моих пациентов».
Но тут дядюшке Ю сказали, что из номера ещё кое что пропало – деньги и пара колец. Карлсон даже завизжал, когда ему об этом сказали:
– Я, может, убийца, но не вор!
Картинка в этом калейдоскопе перевернулась ещё раз, когда дядюшка Ю дошёл до ночного портье. Им оказался прыщавый молодой человек, всё время отводивший глаза. Прыщавый сразу не понравился дядюшке Ю, и полицейский, рассеянно выслушав его рассказ, вдруг перехватил руку портье и быстрым движением заломил её за спину юнца. Затем дядюшка Ю залез цепкими пальцами в карман форменного гостиничного пиджака. На дне кармана покоились два кольца и деньги, свёрнутые в маленький цилиндрик, перехваченный резинкой.
– Ещё раз, – спросил дядюшка Ю бесцветным голосом, – как всё было?
Ночной портье заплакал, и только сейчас дядюшка Ю увидел, как тот молод. «Он не просто молод, он – мальчик. Маленький глупый мальчик, – подумал старик. – Но жизнь этого мальчика сегодня уже переменилась навсегда».
– Моей сестре нужно учиться, – сказал, шмыгнув носом, ночной портье.
– Итак, ещё раз: как всё было.
Мальчик в форменном пиджаке сказал, что он думал, что шведы будут заниматься любовью втроём, как у них принято. Он точно думал – втроём, и так, конечно, у них принято. Он хотел подсмотреть или, если повезёт, записать.
– Записать? Удалось?
– Нет, не удалось.
Итак, муж с женой о чём-то спорили, а потом отворилось окно, и в комнату влетел этот третий, и мальчик понял, что гость возник не вовремя. Третий был лишний, и не просто явился в неурочный час, а раскрыл тайну измены. Молодой муж выхватил сувенирный меч из той корзины с покупками, что ночной портье видел накануне.
Они начали драться, но любовник был ловчее и повалил мужа. И тогда жена подобрала с пола меч и вонзила в супруга, пригвоздив его к полу, как бабочку. «Надо же, какие хорошие делают у нас сувениры», – подумал дядюшка Ю, а портье продолжал:
– А вот после этого тут они действительно начали – прямо рядом с телом, они…
– Достаточно, – оборвал дядюшка Ю, – потом ты поймёшь, маленький глупый мальчик, что это ужасно скучно – то, что было потом. Впрочем, потом ты забрал с туалетного столика кольца, а из кармана убитого деньги.
– Да, пока они были в душе.
– Эти финны оба были в душе?
– Они – шведы, но да – оба. И он, и она.

Портье увели, но ясности в деле не появилось.
Помощник выглядел измотанным, и дядюшка Ю отпустил его.
Ему никто не был нужен для дальнейшего. Дядюшка Ю поставил рядом с трупом на ковёр две курильницы и вынул из кармана пакетик с чёрным порошком.
Порошок, попав на пламя, превратился в горький и едкий дым.
И из этого дыма выступил бледный, полупрозрачный молодой швед. Он стоял посреди комнаты, затравленно озираясь.
Дядюшка Ю заговорил с ним по-английски, тщательно подбирая слова, но призрак всё равно не сразу понял, что от него хотят.
– Нет, – сказал он внезапно посиневшими губами, – я сам. Никто меня не убивал. Я застал их обоих, они были как безумные, кажется, они приняли что-то, какие-то вещества – Карлсон всё изображал, как он может летать по комнате, а потом они повалились вместе и стали… Ну, я думаю, они вообще не понимали, что делают, и это было самое обидное. Я стоял над ними, и они не обращали на меня никакого внимания. И тогда я достал этот фальшивый меч и ударил себя в грудь. А они всё пыхтели и не заметили ничего. Понимаете – я лежал рядом, а они ничего не замечали. Карлсон сколько хочет, может думать, что убил меня, но правда в том, что это сделал я сам.
«Всё путается, как детали сна перед пробуждением», – подумал дядюшка Ю и медленно убрал курильницы.
Он посмотрел в окно. Солнце уже взошло, а океан был спокоен, будто в него налили масло.
Изредка по этой плоскости пробегала рябь, будто кто-то надвигал один лист рисовой бумаги на другой. Он никогда не смотрел на океан в этот час под этим углом, может, в этом была причина, но нет, нет. Что-то было странное в движении воды, это был даже не след на воде, а стык двух изображений. Так менялась бабочка в его снах, перед тем как зазвонит ночной телефон.
Теперь дядюшка Ю догадывался, почему это так происходит – это накладываются друг на друга два сна таинственного существа, так похожего на гигантскую мохнатую бабочку, дробятся и готовятся исчезнуть, потому что память о снах в голове другого существа, как и сами сны, хрупка и непрочна.
И вот сейчас мир дёрнется и пропадёт всё – и номер в свадебных сердечках, и это тело у его ног, и весь его мир.
Вопрос был только в том, успеет ли он прежде добраться домой и уснуть.




И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

МАЛЕНЬКИЙ КНЯЗЬ


Летом года 7178, иначе по счету 1669-го, швед Карлсон попал в Московию, подрядившись парусных дел мастером.
Сначала он жил на берегу Белого моря, а потом двинулся на юг. Скоро швед добрался до Костромы, а затем в Нижний. Но тут случилось неожиданное.
Двигаясь от Костромы вниз по Волге, он попал в плен.
Карлсон вышел тогда на берег, чтобы полюбоваться пейзажем, и только набил свою морскую трубку, как на него сзади набросились несколько человек, накинули на голову мешок и бросили в лодку.
Русская вода журчала под днищем, крепкие верёвки врезались в тело, и Карлсон философски подумал, что, кажется, заработать на маленький домик на родине у него уже не получится. Из родственников осталась только бабушка – дряхлая старуха, что доживала в Стокгольме, даже не догадываясь, где странствует её внучек. Выкуп платить некому, и он догадывался, чем всё это кончится.
Однако судьба оказалась благосклонна к Карлсону – выкупа не потребовалось.
Свобода, однако, не настала.
Он служил, да только за службу ему не платили.
Но и тратить деньги было бы негде – так он узнал, что в этой варварской земле разницы между волей и неволей нет. Карлсон начальствовал над канатными мастерами и учил их вить вервие простое. Также под его надзором русские учились шить паруса европейского кроя, а потом перешивать их на штаны и кафтаны.
Работы было немного, да и больших кораблей он видал мало. Местный люд ходил по реке на небольших стругах.
Карлсон учил русский язык, который давался ему с трудом, учил плохо и медленно, и к нему приставили голландского купца, что знал с десяток разных наречий. Купец был неудачлив в своём деле, обнищал и уже давно стал толмачом. Имя ему было Христофор Молескин.
Прибился к ним и другой иностранец. То был мальчишка-перс. Он был сыном знатного человека из Энзели и тоже попал в плен – только Карлсона поймали на севере, а мальчика привезли с юга. Христианского имени у него не было, а значит, и вовсе не было никакого. Пленник выглядел как мальчик, и Карлсон прозвал его просто – «Малыш». Русские звали перса «маленький князь», хотя он и сам не знал, княжеского ли рода.
Так втроём они жили в Астрахани.
Карлсон не расставался с пухлой книгой, что подарил ему Молескин, и каждый день вносил в неё новую запись. События его жизни сменяли друг друга, как волжские пейзажи: «Увидели остров, где очень дешево купили отличной рыбы. Продававшие её рыбаки сообщили нам, что тысяча казаков, живших на Донцу, находились на острове четырех бугров, лежащем в устье Волги. Здесь они поджидали приезжих, на которых нападали, грабили и поступали бесчеловечно».
Однако от безделья он скоро начал писать пространнее: «Москвитянин до крайности груб и грязен, а между тем не осмелится войти в церковь иначе, как омывшись. Отсюда вошло в обычай ходить в бани, которые так же обыкновенны во всем государстве, как в Турции и Персии. Не говоря уже о знатных лицах, нет богача, у которого не было бы собственной бани как для удовольствия, так равно и для здоровья. Незнатные и небогатые пользуются общими банями, куда во всякое время ходят все, без различия возраста и пола. Так как они не стыдятся наготы, то и не совестятся мыться все вместе, совершенно голые, и только в предбаннике прикрывают части тела, называть которые не позволяет приличие, засушенными нарочно веточками с древесными листьями, заменяющими у них губку и называемыми на их языке вениками, то есть questen. Входя в баню, москвитянин предварительно некоторое время прохлаждается; затем растягивается на скамье, не боясь её жесткости, потому что обладает очень крепким сложением; потом парится веником и с ног до головы обливается, что всего удивительнее, почти кипятком, а немедленно затем погружается в холодную воду, не заболевая от этого. Я видел даже, что совершенно голыми они ложатся в снег и, пробыв в нём долго, прогуливаются таким же образом более часу, не продрогнув и не причиняя, по-видимому, вреда здоровью. Столь малая чувствительность его к холоду, жару и другим суровым переменам погоды была бы удивительна, если бы не было известно, что его приучают к ней с колыбели, так что он мало-помалу закаляется, и сложение его становится столь крепким, что он мог бы жить столетие, если бы не губил себя водкою. Как бы ни были хороши кушанья, но если при этом нет водки, то им постоянно кажется, что с ними дурно обращаются. Напиток же этот так редок в этом городе, что почти вовсе нет его».
Карлсона давно никто не охранял, и воеводы с атаманами даже платили ему небольшое жалованье, размер которого менялся от хозяина к хозяину.
Бежать было некуда.
Он совсем привык к русской жизни и часто сидел на берегу с казаками и глупо ревел: «Вниз по матушке, по Вольге, сюр нотр мер Вольга, по нашей матери Волге».
А между тем в Астрахани Карлсон уже своими глазами увидел пришедших туда разбойников-казаков. После этого Карлсон записал в свою книгу, как люди эти мало-помалу стали продавать городским купцам то, что они награбили в продолжение четырех лет у москвитян, персиян и татар. Разбойники уступали вещи так дёшево, что всякому можно было иметь очень большую прибыль.
Атаман их вовсе не был страшен, ватага смотрела на него, как на обыкновенного человека; поэтому трое друзей отправились посмотреть на него вблизи.
Карлсон и его товарищи застали атамана в шатре на берегу. Прежде всего он велел спросить, что они за люди, откуда прибыли, с какой целью. Затем разбойник пригласил их выпить.
Начался пир. Лилось хмельное вино, кричали чайки.
Рядом на волне качалась вызолоченная лодка, куда они потом перешли, чтобы посмотреть диковинную добычу. Карлсон, сам себе удивляясь, купил зачем-то полный доспех бухарского еврея: бархатную шапку, отороченную шакалом, и толстое ватное одеяло, сшитое в виде халата.
Они пировали весь день, как это и принято у русских.
Карлсона давно клонило в сон. Парча и дамасские клинки в его глазах двоились, прыгали и налезали друг на друга. Он привалился к резному сундуку и поник головой.
Проснулся швед от плеска воды. Разбойничья лодка поднималась вверх по реке, и города уже не было видно.
Что-то снова пошло не так, думал он, всматриваясь в бегущую мимо челна воду. Это не страна, а пространство неожиданностей.
Вдруг рядом на палубе захохотали. Он прислушался и среди варварской речи услышал, как поминают маленького князя. Его прозвище то исчезало в волнах хохота, то вновь появлялось среди незнакомых слов – точь-в-точь как голова тонущего мелькает в бурной реке.
Карлсон встал и, хватаясь рукой за борт, пополз к говорящим.
Голландец был тут же.
– Они говорят, – перевел купец, – что недовольны атаманом. Они называют его содомитом.
– Sodomite?!
– Ну, не так, но таков смысл.
– Они боятся, что на них падет Божья кара? Что он сделал?
– Нет, они не боятся Божьей кары. Они ропщут, что атаман может забыть о своих обязанностях.
Появился атаман. Из-за спины у него выглядывал Малыш. Лицо мальчика изменилось, да так, что Карлсон не сразу узнал его. Собственно, Малыш перестал быть Малышом.
Бывший Малыш был в роскошном, отделанном жемчугом халате, накинутом прямо на голое тело.
– Кrabat… – но слово застряло в горле у Карлсона. Варварская страна окружала его, и не было в ней ни брата, ни друга.
Разбойники закричали что-то, и это уже был крик гнева. Атаман крикнул им что-то, распаляясь. Купец перевёл, что главный разбойник отвечает на упрёки бранью. Видно было, что атаман шатается от усталости и водки. Наконец он облокотился на край лодки и, смотря задумчиво на Волгу, закричал что-то.
Голландец торопливо бормотал, переводя:
– Говорит, что «обязан тебе всем, что имею, и даже тем, чем я стал».
– Он говорит с Богом? – не понял Карлсон.
– Нет, он говорит с рекой. Он говорит: «Ты – отец и мать моей чести и славы, а я до сих пор не принес ничего в жертву тебе».
Вдруг атаман схватил маленького князя поперек пояса. Покатились по палубе жемчужины, затрещала шитая золотом ткань.
Мальчик мелькнул в воздухе, смешно перебирая ногами, и с плеском скрылся за бортом.
Вечером Карлсон раскрыл подарок Молескина и написал: «Была у этого разбойника в услужении пленная княжна, прекрасная и благолепная девица, но его за неволею, страха ради любила. И во всем угождала». Тут он остановился и заплакал.
Но, быстро успокоившись, швед продолжил: «Однако знаменитый разбойник, нимало не раздумывая, принес её в жертву Посейдону, согласно обычаю, принятому у московитов».
Так закончилась история маленького князя.

Ну а что же сам Карлсон? Вскоре он повздорил с атаманом, и казаки чуть не зарубили его. Швед бежал от них на шлюпке, скитался по Каспийскому морю, попал в рабство в Дагестане, а потом был выкуплен польским посланником.
Когда он двигался на север, то встретил лодку с солдатами и огромной клеткой на палубе.
– Кого везете? – крикнул кормчий.
– Людоеда! – отвечали ему стрельцы.
И правда, в клетке сидело страшное косматое существо. С трудом узнал в нём Карлсон грозного атамана.
Они встретились глазами, и вдруг существо в клетке закричало:
– Нет, не ворон я! Не ворон! Я – мельник!
Но тут лодки разошлись уже далеко, и продолжения Карлсон не услышал.





И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел