December 4th, 2013

История про то, что два раза не вставать

 

Про катастрофы.
Давно размышлял о том, что обо всякой катастрофе нужно говорить не сразу, а когда все накричатся, все перессорятся, и тут ты такой, весь в белом. И как стакан портвейна в похмелье. И у всех тут же подкатывает к горлу.
 Так вот я написал текст о временной задержке - типа, погодите, не говорите ничего. Через день скажете, будет возможность пропустить вперёд людей, у которых недержание.
Идея, впрочем, куда интереснее - как выработать своё отношение к какой-нибудь новости. Неважно, к какой. Обыватель ведь, по сути, резонатор. Микроусилитель сигнала.
Продолжение здесь.  Но картинка там, правда, не моя.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

Из выброшенного из книги




В 1948 году, накануне больших неприятностей в своей жизни, Шкловский ходил в Дом Перцова – идти было недалеко – пройти переулком, пересечь Большой каменный мост – и вот этот дом – рядом с остановившейся стройкой Дворца Советов.

Он ходил туда позировать.

В журнале «Наше наследие» есть примечательная публикация беседы жены Фалька А. В. Щекин-Кротовой с В. Д. Дувакиным[1].

Фальк жил в Доме Перцова, куда в 1948 году пришёл ему позировать Шкловский.

Этот дом странный – он стоит на углу Курсового переулка и Соймонова проезда.  Там рядом жил Ильф, и там сделал последний, кажется. Снимок живого Маяковского, который вышел покурить на соседний балкон.

Фальк писал портрет Шкловского, он сейчас находится в Государственном литературном музее в Москве (с 1981 г), там же находится и набросок того же времени. Его выставляли на последней прижизненной выставке Фалька в выставочном зале МОСХа в 1958 году.

Щекин-Кротова говорит:

«Хотите, расскажу вам о Шкловском?

– Пожалуйста. Это будет очень весело, наверно.

– Не знаю. Со Шкловским мы познакомились у Хазина, у художницы Фрадкиной**. Фальк был очарован совершенно его остроумием и блеском, тем более что Елена Михайловна Фрадкина — способная художница, но удивительно занудный человек, простите. Она так всегда жаловалась, таким голосом жалобным, а тут сидит человек — крепенький, знаете, с блестящей лысиной, и выдает прямо раз за разом какие-то…

– Афоризмы?

– …афоризмы. Причём, слушает, как будто в себя вбирает, и говорит наоборот — парадокс такой. Потом Фальк еще где-то его встретил и пришёл ко мне совершенно вдохновленный: «Знаешь, я опять встретился со Шкловским. Какой это интересный человек! Ты знаешь, какая у него наследственность? С одной стороны он потомок цадика Шкловского, с другой стороны — Иоанна Кронштадтского».

– Не Иоанна Кронштадтского, а одного из дьяконов Иоанна Кронштадтского.

– Ну, а Фальк так понял. Может быть, Шкловский этому не препятствовал, и Фальк решил, что от Иоанна Кронштадтского. Я говорю: «Какой странный брак: цадик Шкловский женился на Иоанне Кронштадтском». (Смеются.) Он говорит: «Вот ты вечно так!»

– Его мать была дочерью чуть ли не племянника дьякона Иоанна Кронштадтского.

– Ах, вот так.

– У меня это аккуратно записано. Иоанн Кронштадтский ведь тоже очень талантливый…

– Ну, да. Фальк знал об этом и тоже слышал о цадике Шкловском, и Шкловский ему расписал. «Я буду непременно писать его портрет. Вот он к нам придёт через два дня. Только, знаешь, надо приготовить для него место». Я говорю: «Как место?» — «Я хочу писать его на фоне городского пейзажа».

– У окна?

– У окна. А у нас, вы видели, в мастерской, какие окна.

– Высокие.

– Во-первых, они выше и наклонные, видно только небо, одно только маленькое окно на Кремль. Фальк задумчиво говорит: “Может, поговорить с домоуправлением, расширить бы это окно”. Я говорю: “Робочка, представляешь себе, это же ломка”. — “Ну что ж, ломка, скоро лето”/ — “Но для этого надо разрешение, а он придет через два дня. А, кроме того, нам, наверно, не разрешат”. — “Боже, что же делать, я уже сказал. Боюсь откладывать, потом его не уловишь”. Фальк так разогорчился, что нет пейзажа городского… Мы пробовали и там, если поставить…

– Перед большим окном я бы поставил стол, на него кресло и посадил бы…

– Так оно маленькое, там только голова может поместиться, голова и плечи. Кроме того, к нему никак нельзя приспособиться, это была бы темная голова на светлом небольшом фоне, совсем не то. Тогда я взяла подставку из-под тахты, на которой мы спали, это просто был пружинный матрац. Сделала из неё полку книжную, разломав некоторые подрамники, и поставила книги так, представив себе, что это как будто какой-то город, наполовину разрушенный. Фальк пришел. “Вот фон для Шкловского”. — “Прекрасно!” Фальк всё это переместил еще, поворошил, сделал полный беспорядок на этой полке, и на фоне этого шкафа мы усадили Шкловского. Это было, по-моему, воскресенье. Я не была на службе, я тогда была уже преподавателем в Институте автомеханическом, но Фальк хотел, чтобы начало Шкловского было вместе со мной, потому что я помогать могла чем-то. Ну, усадили Шкловского, Фальк сказал: «Вот так расстегните ворот рубашки…», такая розоватая была рубашка, коричневый пиджак, эта блестящая голова. Но Шкловский ни одной минуты не сидел смирно, спокойно, всё время прыгал. И Фальк сказал: «Возьмите эту книгу и держите её вот так» — на колени, чтобы руки его занять. Шкловский всё время ронял книгу, но Фальк сказал, что это чужая книга, её можно испортить, и Шкловский должен был приковаться руками к этой книге, поэтому некоторое время…

– Он это запомнил.

– …он посидел спокойно. Но потом все равно он всё время вскакивал, начинал делать гимнастику, делал стойку, выжимался на нашем грязном полу. Потом, оказалось, ему надо бежать куда-то. Тогда Фальк говорит: “При тебе, когда ты что-то болтаешь, он хоть слушает и отвечает. А я же не могу все время разговаривать и писать”. И я попросила других преподавателей заменить меня на службе, на моих уроках, взяла специально неделю отпуска за свой счёт, чтобы развлекать Шкловского. Я болтала, я чуть ли не танцевала перед ним, всё время ему предлагала чай или еще что-нибудь, чтобы ему нужно было прорываться сквозь мою болтовню. Поэтому он сидел довольно напряжённо, ждал, пока я перестану болтать, чтобы вставить свой какой-нибудь парадокс или изречение, которое, конечно, приводило в восторг Фалька. Например: “Толстой — самый обыкновенный гений”. В то время Шкловский занимался Толстым, причем он, оказывается, занимается им ножницами: режет, режет и переклеивает наоборот, и это даёт очень много для понимания Толстого. <…> [Вскоре] он сказал, что перестаёт позировать, потому что ему уже надоело. Фальк взмолился, как же так!? “Да вы пишете-пишете-пишете, когда же, наконец, кончите? По-моему, всё уже готово”. Потом говорит: “Ну, хорошо, даю вам один день. Целый день буду позировать, но вы должны для этого приготовить еду, но не эту вегетарианскую, которой вы кормите Фалька”. А Фальк, надо сказать, был вегетарианец не из убеждения. После операции перитонита, которая у него была еще до революции, он не мог переносить мяса, жирной рыбы, а под конец он вообще даже яиц не мог есть. Да, так вот: «Приготовьте мне хороший кусок мяса, не меньше килограмма, зажарьте его куском, купите бутылку красного вина, хорошего, сухого, я подкреплюсь и буду позировать целый день”.

Я купила бутылку хорошего вина, как мне казалось хорошего, — кажется, он одобрил. Купила на рынке большой кусок мяса, но так как я для Фалька готовила всё вегетарианское, то не умела делать мясо и в духовке его просто, знаете, превратила в какой-то янтарный кусок. Шкловский стал его грызть и сказал: “Это очень вкусно, но не съедобно”. Потом выпил бутылку вина и улегся спать на мою кровать, повернувшись круглой спиной, круглым затылком и круглыми пятками к Фальку. И Фальк грустно делал наброски с этого дормёра[2]. Так закончился сеанс живописи.

 Так он и не написал портрета?

– Написал, и я даже выставляла его в 58-м году, по желанию Фалька. Вы знаете, многие, кто не любит Шкловского, считают, что очень здорово Фальк его написал. Те же, кто его очень чтят и считают мудрым, говорят, что Фальк не сумел его оценить и не сумел всей глубины мудрости и сложности его натуры выразить. Я считаю его не очень удачным портретом, потому что, вы знаете, для Фалька все-таки важно как-то проникнуть… как говорит Эренбург, другую сторону луны увидеть. Но тут он не успел».

Фальк вернулся в СССР в 1937 гоу, и кто-то сказал про него «Нашёл время возвращаться»[i].

Однако его не тронули, и он не был арестован.

Шкловского тоже миновал арест, хотя уж ему-то стоило опасаться.

А пока он спит, дормёр.

Шкловский спит повернувись к стене,  не зная, что тучи над ним сгустились.



[1] Виктор Дмитриевич Дувакин (1909-1982) — литературовед и архивист. Записчал несколько сотен магнитофонных кассет воспоминаний, беседуя с деятелями культуры и их родственниками.

** Евгений Яковлевич Хазин (1893–1974) — писатель, старший брат Надежды Мандельштам, муж художницы Елены Михайловны Фрадкиной (1901–1981).

 

[2] Дормёр (фр. dormeur) — соня.



[i] Щекин-Кротова А.  Из бесед с В. Д. Дувакиным. // Наше Наследие. 2011, № 100.