July 20th, 2013

История про то, что два раза не вставать

История с юбилеем Маяковского, между прочим, очень интересна. Маяковский - один из основополагающих образов советской эстетики, недаром современная ретроспективная реклама к нему возвращается.
Но общество пережёвывает  не творчество, а биографии.
Так вот о биографии - представим себе, что невротик с пистолетом всё-таки не стреляется в 1930 году и его не сжигают в церкви Донского кладбища, переделанной в крематорий.
Нет, он раньше покинул СССР и остался в Париже с Татьяной Яковлевой. Сделал опрометчивое заявление и лишён советского гражданства. Он просто остаётся в этом Париже, и нет для него больше такой земли - Москва. Да только Яковлева не выходит за него замуж.Они несколько раз объясняются, и, наконец, она честно говорит, что она не может жить с тяжёлым невротиком. "Что, говорит, - она, - кокаин вместе с Поплавским? Безденежье и скандалы?" Поэтому Маяковский стоит на набережной Сены и глядит в зрачок пистолета.
Нет, нет, мало.
Проходит шесть или семь лет, по утру в комнатку стучат суровые люди, и поэт уезжает на заднем сиденье "эмки" в никуда. Дружба с Аграновым, комкор Примаков - муж Лили, литературный салон Бриков? Какие брики, нет ничего, есть только невостребованный прах близ крематория Донского кладбища - слева по аллее.
Нет, так слишком просто.
Суровые люди стучатся в другую комнату и выводят во двор какого-то бухгалтера.
Маяковский продолжает жить, и вот, выйдя из "Известий", он задрав голову, слушает репродуктор, где Молотов сообщает неприятные известия, степень трагичности которых пока никто не может угадать.
И вот он становится военным корреспондентом.
Это, на самом деле, трагедия: ему ещё нет пятидесяти, но тяжёлый невроз, маниакальное стремление к чистоте на фоне фронтовой жизни, сводят его с ума. Успевает ли он погибнуть на нейтральной полосе как Стальский, или его ждёт судьба Луговского. Лучше всего трагедия поэта Луговского (иносказательно) описана в книге Симонова "Двадцать лет без войны". Там военкор Лопатин едет в командировку, и на ташкентском вокзале слышит "голос, в котором вместо прежних медных труб осталось одно рыдание, и неправдоподобно худая фигура, и постаревшее лицо, которым он, как слепой, тыкался сейчас в лицо Лопатину.
И все-таки это был он, именно он - Слава, Вячеслав Викторович, старый товарищ и одно время, в их литературной молодости, даже покровитель Лопатина, человек, с которым он и хотел и боялся встретиться здесь, в Ташкенте.
...Лопатин сидел напротив и смотрел на эти исхудалые, подрагивающие руки. Нет, Вячеслав не был похож на человека, струсившего на войне, но счастливого тем, что он спасся от неё. Он был не просто несчастен, он был болен своим несчастьем. И те издевки над ним, которые слышал Лопатин в Москве, при всем своем внешнем правдоподобии были несправедливы.
Предполагалось, что, спасшись от войны, он сделал именно то, чего хотел. А он, спасшись от войны, сделал то, чего не хотел делать. И в этом состояло его несчастье.
Да, да, да! Все против него! Он всю жизнь писал стихи о мужестве, и читал их своим медным, мужественным голосом, и при случае давал понять, что участвовал и в гражданской войне, и в боях с басмачами. Он постоянно
ездил по пограничным заставам и считался старым другом пограничников, и его кабинет был до потолка завешан оружием. И в тридцать девятом году, после того, как почти бескровно освободили Западную Украину и Западную Белоруссию, вернулся в Москву весь в ремнях, и выглядел в форме как само мужество, и заставил всех верить, что, случись большая война - уж кто-кто, а он на неё - первым!
И вдруг, когда она случилась, еще не доехав до нее, после первой большой бомбежки вернулся с дороги в Москву и лег в больницу, а еще через месяц оказался безвыездно здесь, в Ташкенте. Было не с ним одним; было и с другими такими же сорокалетними, как он.
И на фронт не ездили, а просто эвакуировались, уехали. Приняли близко, некоторые даже слишком близко, к сердцу советы сберечь себя для литературы и получили разные брони. Но другим как-то забыли это, спустили - кому раньше, кому позже. А ему - нет, не забыли! Слишком уж не сходилось то, чего от него ждали, с тем, что вышло..."
И вот Маяковский в Ташкенте, не то что бы чистом и устроенном городе, снова смотрится в зрачок пистолета.
Нет, и это не слишком сложно.
Нет, он выживает на войне, сочиняет в известинском здании подписи к  плакатам и стихи:

С криком: "Дейчланд юбер аллес!" -
Немцы с поля убирались [1].

Подавляющей всё, тяжёлой, всенародной славы нет - потому что    никем не написано письмо Сталину, и не произнесены слова о том, что он, высокий, но потолстевший подполковник - лучший поэт современности.
Брики стареют, Осип в сорок пятом, не дожив три месяца до победы, падает на лестнице, схватившись за сердце. Лиля и Маяковский стоят в крематории Донского кладбища, и он вдруг понимает, что Брика она всегда любила больше его.
Вернувшись домой он долго разглядывает свой табельный пистолет Токарева.
Нет, это слишком просто.
Война кончается, но через несколько лет Маяковский  становится главным объектом в борьбе с формализмом.  Симонов пишет статью "Об одном поэте и группе антипартийных театральных критиков".  Маяковский попадает в речь Жданова и известное Постановление. Он мгновенно оказывается в вакууме - уволен из газеты, печатать его перестают, и Маяковский подумывает, не пойти ли ему в дворники, как советовал Платонов. Но какой из него дворник?
И вот он снова разглядывает притаившегося в ящике стола железного друга.
Нет, не сейчас.

В 1955 его восстанавливают в Союзе писателей, он даже едет в Италию, где он слышит о своём величии русского футуризма.
На дачу к нему приходит Вознесенский вместе с Ахмадулиной и Евтушенко (Промеж них ходит легенда о Яйце Алконоста русской поэзии). Но Маяковский говорит, что есть только яйца Фаберже - и отсылает их к Ахматовой.
Хрущёв на встрече с интеллигенцией ругает формалистов, а Маяковский сонно кивает. Вознесенский ему и правда не нравится - уходя с переделкинской дачи он стащил с комода фотографию Лили.
Но Маяковский всё равно приходит в Политехнический, на съёмки фильма Хуциева "Мне двадцать лет".
Он стоит, щурясь на собственные слова, что - квадратными буквами - прикреплены к заднику: "Коммунизм - это молодость мира, и его возводить молодым". На сцене он вдруг он читает "Уже второй, должно быть, ты легла...", и не закончив, машет рукой, плачет. Его уводят, но Хуциев всё равно вставляет стихотворение в фильм.
Временами ему задают обидные вопросы - видел ли он Ленина и что рассказывал ему Есенин. Про его собственные стихи не спрашивают ничего.
Он устал и болен, пишет мало и брезгует заседаниями.  На даче Лиля спрашивает его, дадут  ли к юбилею Героя Социалистического труда, сама понимая, что дали бы только секретарю Союза - как этим исписавшимся бездарям Федину или Тихонову.
Но вслух говорит, что если не дадут, то знает, чьи это интриги. На столе, меж тем, тает от жары французский шоколад - посылка Эльзы и Арагона.
Возвращаясь на свою дачу, он лежит, глядя в потолок.
Проснувшись среди ночи он лезет в стол. Там только нитроглицерин и нембутал.



___________________________
[1] Стихи Маяковского я честно спиздил в статье Ходасевича "Лошадь в декольте".


Извините, если кого обидел