February 12th, 2013

История про то, что два раза не вставать

– Дочитываете ли вы все книги до конца, или можете забросить какую-то не понравившуюся?

– Как правило, дочитываю. Другое дело, что книгу, которая мне кажется халтурной, я быстро перелистываю – для проверки. Вдруг всё же что-то интересное там есть.

– Сколько часов в день вы отдаёте книгам?

– Не знаю. Сегодня вообще ничего им, мерзавцам, не дал. Прочь-прочь! Кыш-кыш! Летите отсюда!

– Читали книги Макаревича? Стоит ли приступать к ним, и если да, то кому?

– Это смотря какие книги Макаревича имеются в виду – я читал его книгу про дайвинг, и одну из книг про публичную кулинарию. Кулинарную книжку я помню плохо, и она мне не понравилась. Книжка про дайвинг была познавательная, но я её кому-то подарил.

– Читали интервью Михаила Шишкина в «Афише»? Как вам шишкинское определение местечковости современной русской литературы?

– Если это «Новый русский роман найдет читателя в мире, только если русские писатели перестанут писать о России и начнут писать о человеке», то это правда. Я согласен с тем, что современная русская литература – неважнец. Для меня русская литература кончилась шестьдесят лет назад, со смертью Платонова.

Другое дело, что Шишкин – мой друг. И я иногда, просто в силу того, что с ним говорю в частном порядке, лучше понимаю короткие ответы в интервью – так вот, другое дело, что я в Западной литературе не вижу уж таких сияющих фигур, к которым я хотел бы приехать в их замок д'Ивуар, как в Ясную Поляну. То есть, очень наблюдаю очень сильный «средний класс», но так чтобы уж такой какой гений, пишущий о человек обнаружился... Нет, не вижу. Просто в XIX и начале ХХ века литература была главным коммуникационным искусством, а нынче вовсе нет.

Гений – не гений, а приехать к кому-то западному мне б хотелось, но имени не назову – чтоб вдруг не потерять анонимность. А вот с кем вы из этого сильного среднего класса хотели бы посидеть в баре?

– Ну список был бы странный – просто есть писатели, которых я сейчас готов что-то спросить, а есть те, с которыми, наверное, полезно было бы поговорить, но надо придумывать вопросы как для интервью.

Я как-то ехал на велосипеде по Тверскому бульвару и увидел Орхана Памука. Хороший такой Памук, когда я ему сказал, что пишу повесть про Стамбул, он мне, кажется, не поверил.

Так вот, о чём говорить с Памуком, я знаю.

А вот нужно ли мне говорить с Нилом Гейманом – не уверен.

С Павичем я говорил, и это было правильно.

У Переса-Реверте есть что спросить, а на Бегбедера я как-то поглядел, да и решил не спрашивать ничего. В голодный год я бы подумал – ему хлебушка-то дать или подождать.

– А за что вы так Нила Геймана?

– Я Геймана совершенно не так. Я его иначе.

– А о чем вы беседовали с Павичем?

– О курительных трубках.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

– Что посоветуете при покупке курительной трубки?

– Ровно ничего – это как советы в выборе жены. Попробовать как лежит в руке, разве что.

– Идеальным отцом готовитесь стать, раз не курите и не пьете?

– Идеальный отец должен быть в гимнастёрке и с портупеей, и чтобы дети с разбегу обняли его, а сын прижался бы щекой к ордену Красной Звезды. Это нас убедительно показал Андрей Тарковский в фильме «Зеркало». Меня же вряд ли кто возьмёт даже в неидеальные отцы, даже если я похудею.

 ***

  

– Ваше отношение к психоделикам и психоделии вообще? Ну, и заодно уж к сюрреализму в различных его проявлениях?

– Кто эти люди? Кто?

  

– Ваши политические взгляды?

– Я мизантроп.

 

– Опишите ваш самый яркий сон, какой вы только помните?

– Это секрет. Впрочем, вы легко его найдёте – практически все мои сны доступны миру в Сети.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

– Какие творческие потрясения вы переживали за свою жизнь?

– Просто потрясения переживал, а вот творческих что-то не помню. Впрочем... Задержки гонорара считаются?

 

– Какая из вещей, что вы написали, по вашему мнению удалась лучше остальных?

– Всё, что я написал – неизбывно прекрасно. Включая SMS.

 

– Не противно ли вам самому писать для книжных сериалов? Пошто талант свой губите?! Как же высокая литература – пропадёт без вас ведь совсем, вы, может, могли бы быть её последней надеждой!

– Ну, современной высокой литературе как-то всё равно – беда только в том, что её никто не читает. А мне всё-таки хочется быть клоуном, веселить народ, уворачиваться от гнилых помидоров – в общем, каким-то способом напоминать мирозданию о своём существовании. Да и деления на высокую и не высокую литературу сейчас, к тому же нет. Ну, или оно зыбко. В общем, надежд нет.

 – Вы не похожи на мизантропа. Какой уважающий себя мизантроп признается в том, что он пусть и в некотором роде, но клоун? Как такое совместить – мизантроп, развлекающий массы и очень заботящийся, что о нём скажут и как запомнят? Вы где-то точно врёте.

– По-моему, все клоуны – страшные мизантропы. Профессия обязывает – я опросил многих. Верьте мне, хоть вы и хамло.

– Хамло, а как же. Я же ведь часть мироздания, одно из тысяч самых разных лиц, и ведь не ожидали же вы, что мироздание всегда будет только улыбаться вам? Было бы наивно. И всё-таки, быть клоуном – вам не идёт, бросайте это дело, Владимир Сергеевич!

– Улыбаться? Много лет оно дышит мне в лицо чесноком и перегаром! Речи его нечленораздельны, нос распух и вид его ужасен. О чём вы говорите?

Только красный шарик на носу и колпак с бубенцами примиряют меня с этим мирозданием и вами, как его частью.

– А мне б хотелось вас видеть совсем не таким! Чем-то вы меня зацепили, никому неизвестный, довольно-таки пыльный, пишущий к тому же отвратительное мыло для сериалов. Зацепили, вот и жалко видеть вас в клоунском колпаке с бубенцами. Вы же точно способны на большее!

– Вы просто зажмурьтесь и увидите меня в длинном плаще с кровавым подбоем, трагическим героем и страдальцем. Просто зажмурьтесь – делов-то.

Извините, если кого обидел