February 5th, 2013

История про то, что два раза не вставать

***

– Кто из известных женщин – на Ваш взгляд – действительно красива? (Времена – любые, число – любое, известность – не просить же фото).

– Понятия не имею. Ведь с понятием «красоты» – засада для честного человека. Есть модельная красота, которая видна на фотографии, а есть какое-то безумие, которое вызывают некоторые женщины в мужчинах. Например, Лиля Брик как-то нехороша собой, однако ж, довольно долго являлась предметом вожделения многих неглупых людей. О внешности женщин прошлого вообще судить сложно – как говорила Кретя Патачкувна: «История мира пошла бы совсем по-иному, если бы у Клеопатры был другой нос. Я видела этот нос на фотографии. Никогда этого от него не ожидала».

– Вы – физик. Наверное, прагматик?.. Могли бы Вы влюбиться в женщину, переписываясь с ней? В её письма?

– Да в письма как раз влюбиться проще простого. Очень часто в Сети вспыхивают романы – несколько месяцев люди переписываются, открывают друг другу те тайны, которые не открыли бы даже психоаналитику, а потом поток писем начинает редеть, и вот эпистолярный ручеёк пересыхает. При всём этом никто не делает попытки встретиться. Это не нужно, да и обоим неприятно – потому что в рамках эпистолярного романа ты представляешь собеседника не таким, какой он есть, а таким, какой тебе нужен. Можно подумать, что это всё не прагматично, но как раз – наоборот. Это прагматика чистой пробы – захотел, так выключил своего возлюбленного. Захотел – включил. Экономия на подарках, билетах, ресторанных счетах. Может показаться, что люди так находят себе бесплатных психотерапевтов, но это не полный ответ. Чаще всего это именно роман, нормальный роман с мучениями и даже ссорами, но просто иного типа.

– Влюбиться в слова. А разве не имеет значения, каким голосом, с какой интонацией, выражением глаз, улыбкой – всем тем, что больше слов?

– Для кого-то имеет, а для кого-то нет. Но этот вопрос подразумевает надежду, что голос, выражение глаз и улыбка самоценны – а это миф. Есть такая буржуазная поэзия чувств: утончёность и духовность. А жизнь жёстче и мудрее.

– Вы любите молчать, когда с человеком просто хорошо – без ненужных слов, заполняющих дискомфорт и неловкость?

– Это хороший вопрос. В переводе на обыденный язык он звучит так: чо вам больше нравится блаженная истома или напряжённый дискомфорт и неловкость? А? А?! Как нравится – когда хорошо или когда плохо?! Отвечайте не задумываясь!

– Я правильно понимаю, что, по-вашему, утончённость и духовность это миф, а есть разные характеры, вкусы, опыты жизни?

– Не вообще утончённость и духовность, а они же в рамках такого буржуазного проекта, который у меня почему-то ассоциируется с Татьяной Дорониной и фильмом «104 страницы про любовь». То есть, тем фильмом, где жизнь идёт в стеклянном кафе с танцевальной музыкой, приклеившейся к шестидесятым годам. «С незнакомыми людьми легко, – говорят в этом фильме упитанной барышне, – с незнакомым человеком можно позволить себе делать вид, что у тебя всё нормально». На эти слова ловил-снимал героиню Дорониной научный человек по имени Электрон. А упитанной девушке хотелось другого, она бормотала: «Я хочу в зоопарк – там что-то родилось у бегемота».

Это такой фильм успешного драматургического историка про то, что добро сердца круче добра разума. И трагическая глупость привлекательней трагедии рационализма. В этом фильме смерть победила жизнь неизвестным способом.

И всё это было безвыигрышной кулинарной игрой. Клубника в сметане, Доронина Таня, как будто «Шанели» накапали в щи.

То есть, «духовность» и «утонченность» бывают особого свойства, когда человек думает «А вот надо бы мне «духовности», а то как-то недостаточно мне приятно», и делает что-то, думая, что испытает приход «духовности», то есть чуть-чуть страдания, чуть-чуть интеллектуальной игры, и вообще сладкое переживание. А, по-моему, духовность – в крови и соплях. В нешуточных страданиях, в работе мысли, которая внешне не то, что даже некрасива, а просто не интересна. С духовностью в приличный-то дом не пустят. Однако, если два человека с похожими желаниями часто составляют друг другу счастье, а вот люди с разным пониманием этих пресловутых возвышенных чувств могу принести много горя себе и окружающим.

– В жизни можно просто молчать, но не со всеми молчание легко и непринуждённо. Как сложно объяснять в Сети буквами!

– В жизни вообще много разочарований.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

***

– Выясняли свою родословную? Как глубоко удалось докопаться; что неожиданного?

– Неглубоко – в конец XVIII века по материнской линии, а по отцовской – и вовсе на три поколения. Предки отца были крестьянами из-под Вятки, а там, сами понимаете, в глухих деревнях счёту людям не особо велось. Неожиданностей никаких – потому что от меня ничего не скрывали – ни громких имён в родне, ни сидельцев, ни прочих обстоятельств. Я всё как-то знал с детства, только уточнял потом, как подрос.

Вы уже довольно взрослый человек. Есть ли у Вас семья или дети? Или по-настоящему творческая жизнь противоречит семейной?

– Ничто ничему не противоречит. И творчеством можно так же прикрываться от просьб домашних помыть посуду, как служением экзотическим культам или тривиальным эгоизмом. Это я как человек, у которого много семей было. Тут главное, правильный счёт. Я очень хорошо представляю себе эти беседы – для начала я говорю:

– Предположим, что я стал бы носить своих детей с собой в кармане, сколько бы мне понадобилось для этого карманов?

– Шестнадцать, – скажут мне.

– Семнадцать, кажется... Да, да, – скажу я, – и ещё один для носового платка, – итого восемнадцать. Восемнадцать карманов в одном костюме! Я бы просто запутался!

Тут все замолчат станут думать про карманы.

После длинной паузы кто-нибудь скажет, ужасно наморщив лоб:

– По-моему, их пятнадцать.

– Чего, чего? – спрошу я.

– Пятнадцать.

– Пятнадцать чего?

– Твоих детей.

– А что с ними случилось?

Мой собеседник потрёт нос и скажет, что ему казалось, что я говорил о своих детях.

– Разве? – небрежно брошу я.

– Вы бы хотели, чтобы ваш сын, когда вырастет, стал бы писателем?

– Да через двадцать лет и писателей никаких не будет.

– Кто же будет вместо писателей?

– Сценаристы широкого профиля и ресторанные клоуны.

– А если писатели будут и через двадцать лет, то Вы, как честный человек, будете есть шляпу?

– Я бесчестный человек. У меня нет шляпы.

– Без шляпы сложно, да. Поэтому заменяете её калейдоскопом: «честный», «бесчестный»...

– Вы меня совсем за безумца держите: человек, который заменяет шляпу(!) калейдоскопом(!). Последний калейдоскоп у меня украли в детском саду, да и вообще это в страшном сне не приснится.

– Дерзкий вопрос, простите, но Вы очень религиозны?

– Нет, я что-то вроде русского мужика.

– Весёлый русский мужик, умный и ловкий, лихо крутит рулетку «честный – бесчестный» (раз калейдоскоп украли)?

– Русский мужик?! Крутит рулетку?!! Космическая картина! Некрасовской силы.

– Это Ваш способ вскружить голову: то, как честный человек, в засаде с определением «красоты», то, как бесчестный, без шляпы?

– Без шляпы очень сложно вскружить голову.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

***

– Какими качествами хотели бы обладать (в большей мере, чем уже обладаете)?

– Неукротимым желанием работать.

– Чему бы Вы хотели научиться – без оглядки на возможность или осуществимость?

– Глоссолалии.

– Глоссалия это что-то такое чисто-природное, шаманское... into the wild.

– Да, но знаете, как хочется знать языки? Особенно те, которых нет? Я бы предсказывал погоду и удачу в браке. Тогда бы у меня всегда был бы кусок хлеба.

– Как вы учились в школе?

– Нормально, закончил с одной четвёркой. По химии.

– Значит, серебряная медаль?

– Когда я учился, серебряные медали отменили. У нас была такая штука как «средний балл» для поступления в институт. Влияния на поступление, впрочем, оказывала мало.

– Ваш любимый цвет?

– Чёрный.

– Мой цвет тоже чёрный. Что надо сделать, чтобы вы поверили человеку?

– Не делать резких движений, когда вы достаёте ствол из внутреннего кармана пиджака.

Извините, если кого обидел