January 29th, 2013

История про то, что два раза не вставать

***

– Нравится ли вам групповой секс?

– «Свальный грех – высшая точка русской соборности». Но, если правду сказать, я больше теоретик, и теории мои говорят о том, что подобные предприятия (если заботится об эстетике), требуют большей ответственности участников. Ответственность во всех её смыслах возрастает, вообще сексуальная жизнь требует осмысленности, то тут она требует её вдвойне. Или втройне. Если, повторяю, заботиться об этике и эстетике.

– Вы когда видите красивую женщину, то раздеваете её в мыслях?

– Не задумывался… Сейчас… Нет, пожалуй нет. Это какой-то гибельный путь: он мысленно познакомился с ней, мысленно раздел её, их роман мысленно длился, и вот уже у них родились мысленные дети. Потом они мысленно развелись – мысленный разрыв был мучительным и спустя три года они мысленно сошлись снова. (Некоторые москвичи на длинных перегонах метро, войдя в вагон, к примеру, на «Киевской», успевают до «Парка победы» завести нескольких мысленных детей. Ну а потом, в «Строгино», узнав, что младший – не от него, уже разводятся). Так мысленно и доживают до своей мысленной смерти.

– Можно ли влюбиться не в женщину, а в часть ее тела?

– Ну, вопрос-то очевидный. Он даже описан в классике: «Я говорю тебе: изгиб. У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался. Видел и целовал, но и только – клянусь!» – ну и всё такое. Жизнь хитрая штука – люди могут влюбиться в резиновую женщину из специального магазина, сажать её за стол и говорить с ней. Да что там – люди могут влюбиться в буквы на экране и всю жизнь прожить с этими буквами, не зная, генерирует ли их женщина, или вовсе создаёт какая-то машина Тьюринга.

Да, можно влюбиться в деталь – и эта деталь будет стоять перед глазами, несмотря на то, что годы меняют человека.

Не говоря уж о том, что разные части тела стареют по-разному. Я как-то жил в ленинградской коммунальной квартире, и рядом со мной жила профессиональная натурщица – её лицу было за пятьдесят, а телу – лет тридцать.

Вот простор для философии по поводу деталей.

Хитрая штука жизнь, вот что.

 

***

– А вот не нужно ли менять страну (или город) время от времени?

Это зависит от того, чем вы занимаетесь. Если вы – путешественник, то, наверное, нужно.

Или если вас грозятся убить какие-то тёмные силы – это необходимо. А вот никакой санитарно-гигиенической пользы я в этом не наблюдаю.Да и санитарно-гигиенические меры сами по себе счастья не несут, его надо иначе выращивать.

– Какой последний город, в котором вы были?

– Саранск.

– Вы переехали? Для вас это болезненно? Вообще, что значит смена квартиры?

– Переехал, да. Наверное, болезненно. Но мой дом собирались снести уже две жены назад. Тут поневоле привыкнешь. С другой стороны, уже не реагируешь на друзей, которым хочется что-то сказать (вернее, они думают, что надо что-то сказать, и вот говорят тебе: «Наверное, ты переживаешь? Ведь столько лет тут жил? Тут, в таком прекрасном районе... Не жалко тебе?»… Я очень живо представляю, как человек умирает, и у смертного одра толпятся друзья и родственники. И стоит над головой умирающего шелест: «Ах, как тебя жаль... Такой ведь ещё не старый, а помираешь. А ведь только ещё был молодой, и мы так веселились! Не жаль тебе умирать-то!? Тут-то ведь – трава зелёная и небо голубое, а там – ещё хуй знает что...»

И, представив себе эту картину, я как-то веселел и преображался.

Извините, если кого обидел

 

 

История про то, что два раза не вставать

***

– Вы скупой? Любите, что прямо – ух, и кутеж, цыгане, бокалы об пол? До конца что бы.

– Бокалы об пол – точно не люблю. Это чужая и довольно глупая эстетика. К цыганам отношусь с некоторой настороженностью, а вот правильно построенный кутёж – довольно сложное искусство. И дело тут не только в деньгах, но и в правильном осознании целей и средств. А так-то – да, скуповат. Лёгких денег в моей жизни никогда не было, а чужих безумств я видел столько, что на свои желаний не осталось.

 

– Какая самая страшная болезнь?

– Безумие. Мне кажется – да, безумие. С другими болезнями, даже самыми страшными выходит так, что человеку оставляют то, что отличает его от зверей. Он мыслит, с ним можно говорить... Впрочем, наверное, безумие идёт за большой болью, и когда страшные болезни убивают человека, за ними, перед концом приходит безумие.

 

– Что вы думаете об араских революциях? Нужно ли нам вмешиваться? А Западу?

– Хорошо у вас получилось – почти «арапских». Я про них довольно мало думаю. Вот мой приятель Лодочник года три поработал в Ливии и по этому поводу много что думает – особенно после того, как его с одним чемоданом погрузили на самолёт Министерства по черезвычайным ситуациям, да и вывезли из страны.

А я думаю мало – у меня и знаний мало.

Вмешиваться, чтобы вывезти соотечественников, я думаю, надо.

А вот все остальные вмешательства напоминают мне то, как дети ловят в лесу ежа или крота и начинают их кормить булками и молоком, делать домики зверушкам – и в итоге кроты и ежи жутко мучаются (более, чем на природе), а потом подыхают. Нет, иногда лесных жителей увозят в город, и тогда, прежде чем сдохнуть, они загаживают квартиры, в которых живут дети.
Но, по-моему, и так многие знают, что мир несправедлив, и попытки его быстро улучшить приводят к странным результатам.

 

– Владимир, а Вам нравятся анекдоты, которые пишут про вас в ЖЖ ? Подозреваю даже иной раз, что вы сами... Мне про Вас и сантехника очень понравился.

– Про сантехника? Анекдоты? Я не видел. Где это?

– Ваш любимый герой в Южном парке?

– Тут как в жизни – нет одного любимого. Самый важный там, тот, без кого мир неполон – Эрик Теодор Картман. Однако любить этого подонка невозможно, как они сами про него говорят: "Да ты, чё, мы и не считали тебя никогда крутым». Ну а сам ты всё время оказываешься поместью Брофловски и Марша, хотя многие, я уверен, считают, что моё поведение в точности повторяет Лео Баттерса.

 ***

– А почему Вы так боитесь что-то потерять или забыть, все записываете и записываете? Неужели потом все перечитываете?

– Перечитываю и иногда пускаю в дело. Тут КПД как у паровоза – процентов девять. Но для этого стоит содержать специальный шкаф в мастерской, где стоят коробочки с разными винтиками, болтиками, гвоздиками, ушками, петельками, проводочками и лампочками.

 

***

– Чем Вы сейчас заняты? Чем вообще наполнен Ваш день?

– Ленью заполнен. Вместо того, чтобы работать, уже третий день лежу дома или исправляю ошибки в каких-то старых, ненужных текстах. Учёные люди это зовут прокастинацией. Я заметил, что городской человек, занимающийся продажей букв на вынос, первым делом выучивает это слово.

Вот сейчас пойду, квасу куплю.

Или не куплю.

***

 

– Вы не пробовали свою память в карточных играх использовать? Или ещё для какой выгоды. Ну, кроме того, что вы пишете.

– Мне кажется, что довольно сложно использовать в карточных играх знание о том, кто придумал выражение «гамбургский счёт» или как относился Тютчев к Жуковскому. Это знания, сдаётся мне, никак не используешь. В карточных играх помогла бы мгновенная фотографическая память, позволяющая запомнить мельчайшие детали рубашки карты вплоть до налипшей пылинки – это мне недоступно.

***

 

– Какое самое серьезное разочарование Вы испытали?

– Разочарование от того, что жизнь очень быстрая. Только ты разобрался с чем-то, понял, как надо – а это всё стало неактуальным, и жизнь тебе этих вопросов больше не задаёт. Проехали.

 

 ***

 

– Предположим вам нужно срочно подготовить какую-нибудь рецензию, и за это даже платят. Но душа не лежит, хочется тово, этово, допустим на вопросы накопившиеся ответить. Как себя заставляете? Есть ли сложности?

– Ну, рецензии – дело не слишком угнетающее – я за пятнадцать лет научился их писать быстро и складно, это вид приятного ремесла. У меня сшибка с другими текстами, большими, и тут уж начинается то, что учёные люди зовут прокрастинацией, а простые – отлыниванием от работы. Тут нет уникальности, но меня спасает то, что настоящих соблазнов в жизни очень мало – умный разговор или прекрасная женщина.

 

***

 – Когда решишь задачку, то понятно, что цель достигнута. А возникает ли ощущение правоты при написании литературного текста? Или только проверка временем? Да ведь и она не всегда показательна.

 Тут вопрос в том, что есть правота? Если текст литературный, ну, роман и рассказ, то это одно. Публицистический литературный текст – совсем иное. Тут хорошо, чтобы он дошёл до адресата, был прочитан и понят. С прозой и проще и сложнее. Мне приходилось испытывать почти физиологическое ощущение того, как вщёлкивается пазл – вот текста не было, был набор предложений – и тут, щёлк! Он есть, набор предложений стал историей – и ты это видишь лучше прочих. Так что тут не отличий от решения сложной математической задачи. Другое дело, что задачи иногда решают для учёбы, иногда для удовольствия, а иногда – для того, чтобы сделать прибор. Это я к тому, что результат оказывается промежуточным – есть тексты сами по себе – для себя и Бога, а есть написанные для общественного резонанса. Если для резонанса, чтобы умы смутить и человечество ошарашить – тут уж медлить нельзя. Да в этом втором случае, сразу понятно, сработало или нет.

 

***

– Как вы относитесь к идеям (напр. пассионарности) Л. Гумилева?

– Это сложный вопрос – потому что для разговора о нём двум собеседникам нужно договориться, что такое пассионарность, и как отграничить её понимание Гумилёвым от её понимания (под другими именами) его предшественниками.

Тут ведь дело в том, что Лев Николаевич был человеком поэтическим, увлекающимся, и если перед ним стоял выбор: следовать за своим вдохновением или ступить на скучноватую дорогу проверки и доказательств, то мы знаем, что он делал. Но дело в том, что Гумилёв ещё попал в тот зазор между скукой академической науки и её вульгарной марксистской популяризацией. Ну, и предприятие оказалось успешным, имя – славным, а теории – популярными.

Одним словом, относиться ко всему, что говорил и писал Гумилёв нужно осторожно, но с интересом (если хочешь понять, как устроено общественное мнение).

И, чтобы два раза не вставать - Обнаружил себя на радио.



Извините, если кого обидел