January 20th, 2013

История про то, что два раза не вставать

***

– Какого мультгероя вы бы хотели озвучить?

– Задумался. Дело-то в том, что на ум лезут герои, которые уже кем-то заняты. А хорошие герои всегда кем-то хорошим заняты – ну там Винни-Пух, любезные мне Леоновым, а Карлсон – Ливановым. Не знаю.

Я лучше расскажу, как я чуть не стал сам героем. Я как-то оказался последним учеником Юрия Коваля: меня привели к нему на семинар, а через несколько месяцев он умер. Так что я был не настоящий ученик, не из апостолов.

Но на этом мероприятии меня увидела одна женщина и говорит: «Знаете, что? Вы такой фактурный! А у нас тут будет детский журнал, и писать там будут разные персонажи – Джельсомино, Буратино, Винни-Пух, Пятачок, Незнайка... А вы, вы... Давайте вы будете капитаном Врунгелем!».

Я, не раздумывая, согласился. Только у них дело с этим журналом не заладилось.

***

– В каком темпе протекает Ваша жизнь, т.е. какая у Вас единица времени?

– Я вслед Хармсу всё меряю так: «Прошло несколько колов времени».

***

– Вы обидчивы?

– Я думаю, да. Только я внешне стараюсь этого не показывать – спорить не буду, но «сложу это в сердце своём». Не очень хорошо, но что делать.

 

***

– Вы бы хотели быть худым? С тем, что вы толстый, вы смиряетесь или это вам нравится?

– Это всё-таки побочный эффект того, что я очень люблю еду. Я люблю её приготовление, запахи и цвет, люблю её звуки, когда она шкворчит и булькает, люблю разговоры в застолье, люблю её во всех проявлениях, ну и, разумеется, есть люблю. Моя шарообразность – следствие всего этого. Хотя, конечно, если бы можно было её избежать, я бы не отказался.

Но есть оборотная сторона – если человека сжигает ужас от несовершенства своей фигуры, то это очень грустно. Главное жить без ужаса и фанатизма: будет человек жить, отказывая себе во всякой радости, мучая себя, а потом – бац! – и его идеальная фигура соскользнёт под трамвай.

– А вам встречались женщины, которых без шуток возбуждала ваша, как вы говорите, шарообразность? 

– Не знаю. По крайней мере, я не помню ни одной женщины, чтобы бормотала: «Как хорошо, что ты такой круглый, вот прекрасно, что ты так обширен, хотя у тебя ума, рассудительности, доброты, денег, друзей и жилья в помине нет. Главное, чтобы толщина, милый, остальное – мешает!»…

***

– Вы боитесь смерти? Речь не о мистическом ужасе, а о боязни в рациональном смысле: есть ли страх чего-то не сделать, недосказанные слова...

– Да, боюсь, конечно. И в разных смыслах – во-первых, сам процесс, даже безо всякой мистики, обычно тяжёл. Можно медленно умирать, терпеть какую-нибудь ужасную боль, или повредиться рассудком – «не дай мне Бог сойти с ума, ведь страшен буду как чума». Физическая боль вообще превращает человека в животное – это говорили многие сидельцы-мемуаристы: если тебя мучили и не сломали, то значит, отчего-то мало мучили.

Во-вторых, можешь попасть в ад. Это было бы как-то неприятно. Неизвестно, что там и как – но неприятно, согласитесь.

В-третьих, уж что-что, а недоделанные дела, недосказанные слова всё равно останутся – так мне кажется. Это не значит, что завершать ничего не надо. Но можно задолго до смерти сойти на этой почве с ума.

В общем, важная тема – если ты не просыпаешься каждый день с ощущением ужаса и отчаяния, если тебя не мучает страх смерти и одиночества, то значит, Господь вас хранит и вы себя очень хорошо вели в этом году.

***

 

– Писатель Березин, вы мой кумир! Как вы относитесь к восторженным поклонницам? И как вы с ними обращаетесь?

– К восторженным поклонницам отношусь насторожённо. Восторг – это ведь дело недолгое и быстро сменяется депрессией. Я читал, что часто восторженные поклонницы потом вооружаются бутылками с кислотой и начинают караулить своих кумиров и членов их семей в подъездах. Этого бы мне хотелось избежать.

Вот если бы они скупали мои книги пачками, а потом раздаривали друзьям – это было бы интересно.

Ну, или присылали мне деньги в надушенных конвертах.

Если конвертов было бы достаточно много, то книги можно и не скупать.

 

***

А почему это мы должны Вас развлекать?

А что вам, жалко что ли?

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

Я вот что скажу - пропал калабуховский дом, то есть, канал "Культура". Вчера по нему уже показывали знаменитый фильм о магнитных тайнах воды, а в эту минуту кажут фильм о тайном крещении Руси "В 2001 году в Приэльбрусье археологами было сделано неожиданное открытие - предположительно остатки города Кияра, столицы первого русского государства Русколани, которое существовало уже в начале первого тысячелетия". Пиздец котёнку.
Не забудьте мне напомнить, чтобы я рассказал о моём визите на "Культуру" на днях.

И, чтобы два раза не вставать, скажу:

– Кто из авторов русского рока вам симпатичен?

– Это сложный вопрос, потому что непонятно, что такое «русский рок». То есть, чем он отличается от прочего – да и в массе своей я к тому, что так себя называет, отношусь дурно. Я как-то по утрам в силу обстоятельств слушал «Наше радио» и ужасался тому, что слышу. Там была ужасная поэзия, совершенно беспомощная, по сравнению с которой поэт Цветик – ахматовская сирота. Очень слабая музыка и уверенность, что можно петь без голоса и мимо нот. Ну, совсем без голоса, с взвизгиваниями – понимаете?

Но в юности я, конечно, слушал, скажем, Гребенщикова и Шевчука – это как жить в 1919 году и не слышать, как стреляют трёхдюймовки. Я их и сейчас люблю, но не поймёшь, я люблю себя двадцатилетнего или музыкальный коллектив «Аквариум».

– Если Летов-Кормильцев-Башлачёв прошли мимо, то чьи песни вы любите? Ну почему прошли мимо?

– Вовсе нет. Я их знал очень хорошо – некоторых даже лично. Но у меня голова устроена так, что в ней очки по разным дисциплинам не суммируются. Например, выходит на сцену рок-группа, и у меня счёт идёт отдельно за стихи, отдельно за вокал и отдельно за музыку. А «русский рок», на мой взгляд, очень часто работал по принципу «Это ничего, что поём плохо, мы громкостью доберём», «Это ничего, что у нас музыка простая, зато стихи высокодуховные» – это очень опасный путь. Потому что в итоге выходит такой автомобиль «Жигули» – и плохо, и недёшево.

Иногда, конечно, случается алхимия, синтез искусств – но я цинично понимаю: вот стихотворение Башлачёва, я люблю его только в комплексе с воспоминанием о журнале «Родник», девушке, похожей на Дженис Джоплин, и другой девушке без имени, лету в Литве, поцелуям в питерском парадном. И если вычесть поцелуи и Литву, то… Ну, понятно. А вот из какого-нибудь Арсения Тарковского мне вычитать ничего не надо, какую над ним арифметику не проделывай – ничего не поменяется.

Вот, например, начитав довольно большой корпус стихов XIX и XX века, от Пушкина и Боратынского до Блока и Анненского, в конце концов, от Пастернака и Бродского до Слуцкого, до... до не знаю уж кого, ты берёшь текст какой-нибудь русской рок-группы и приходишь в печаль.

При этом я испытываю уважение к авторам, да и (что важно) к тем людям, которых эта музыка со стихами приводила в эмоциональное волнение. Но это именно как автомобиль «Жигули» – я вот написал целую книгу про историю его создания, уважаю инженеров и техников которые работали на этом заводе – но вовсе не потому, что считаю, что сейчас лучше автомобиля нет.

***

– Важно ли, чтобы ваш жж-френд был вашим собеседником?

– Для чего? По-моему, ничего не важно, если не поставить себе хоть какую-то цель. Если ставить на то, чтобы твои подписчики будут развлекать тебя в Сети разговорами – то да. Если цель в том, чтобы проверить и обсудить выставленный на обозрение текст – тоже да.

А так-то зачем? Не понимаю. Если вопрос формулировать как «Важно ли для вас иметь хороших собеседников?» – то да, важно. Но это уже не вопрос, а Бог знает что.

– Что могло бы вас заинтересовать в дневнике человека, чтобы вы добавили его в свою ленту?

– Ну, то, что человек пишет. Я всё время чувствую, что знаю недостаточно и жуть как люблю послушать умных людей. Или даже людей, не претендующих на сократову мудрость, но специалистов в своём деле.

Потом, конечно, красивые думающие женщины – тут я совершенно циничен, не в том дело, что я на что-нибудь бы рассчитывал, но просто красивые женщины это такой индикатор жизни. Вот статус мероприятия определяется тем, приехало ли снимать сюжет о нём телевидение. Вот так и женщины в гостях или на вечере – красивым женщинам всегда есть куда пойти, их приглашают в несколько мест, и они выбирают лучшее. Так что это как термометр, который наблюдателю помогает многое понять.

Так и дневники красивых умных женщин помогают понять многие вещи. А уж если умная женщина остроумна – то тут уж плащи в грязь!

Наконец, есть люди, обладающие особым географическим или антропологическим знанием. Как живут чиновники в провинции, как можно приготовить кенгуру, как устроен вкус у человека – всё это очень интересно.

***

– Какие имена (не только писателей) значимы для Вас? Кто особенно повлиял на ваше творчество?

– Я отовсюду полезное тащу, без фанаберии. Лесков повлиял. Бабель и Шкловский. Юрий Казаков – это точно. Я раньше думал, что повлиял Битов и Паустовский, а сейчас сунул нос – и думаю, как же это Битов (к примеру) повлиял: я читать это сейчас не могу. Загадка. Потом много всяких моих друзей повлияло – это такие люди, что крепко приверчены к жизни и обладали очень точным и образным языком. Тот мужик, что Плюшкина метко охарактеризовал, мог бы у них чему-нибудь поучиться. Но тут можно сколько угодно тасовать эти влияния, а проку нет – это ничего не объясняет. Вот Пруст повлиял на меня одним абзацем, а дальше этого абзаца я в чтении его романов и не продвинулся. Зато толстый том «Истории КПСС» я проштудировал в школе – с подчёркиваниями и закладками, до сих пор чуть не наизусть помню, а повлиял ли он на меня, до сих пор не знаю.

– Что Вам нравится у Бабеля?

– «Конармия» прежде всего. А вот «Одесские рассказы» я люблю очень избирательно – уважаю, скорее. Вот, кстати:





КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В СТОКГОЛЬМЕ

Тем, у кого в душе ещё не настала осень, и у кого ещё не запотели контактные линзы, я расскажу о городе Стокгольме, который по весне покрывается серым туманом, похожим на исподнее торговки сушёной рыбой, о городе, где островерхие крыши колют низкое небо, и где живёт самый обычный фартовый человек Свантесон.

Однажды Свантесон вынул из почтового ящика письмо, похожее на унылый привет шведского военкома. «Многоуважаемый господин Свантесон!», писал ему неизвестный человек по фамилии Карлсон. – «Будьте настолько любезны положить под бочку с дождевой водой…». Много чего ещё было написано в этом письме, да только главное было сказано в самом начале.

Похожий на очковую змею Свантесон тут же написал ответ: «Милый Карлсон. Если бы ты был идиот, то я бы написал тебе как идиоту. Но я не знаю тебя за такого, и вовсе не уверен, что ты существуешь. Ты верно представляешься мальчиком, но мне это надо? Положа руку на сердце, я устал переживать все эти неприятности, отработав всю жизнь как последний стокгольмский биндюжник. И что я имею? Только геморрой, прохудившуюся крышу и какие-то дурацкие письма в почтовом ящике».

На следующий день в дом Свантесона явился сам Карлсон. Это был маленький толстый и самоуверенный человечек, за спиной у которого стоял упитанный громила в котелке. Громилу звали Филле, что для города Стогкольма в общем-то было обычно.

– Где отец, – спросил Карлсон у мальчика, открывшего ему дверь. – В заводе?

– Да, на нашем самом шведском заводе, – испуганно сообщил Малыш, оставшийся один дома.

– Отчего я не нашёл ничего под бочкой с дождевой водой? – спросил Карлсон.

– У нас нет бочки, – угрюмо ответил Малыш.

В этот момент в дверях показался укуренный в дым громила Рулле.

– Прости меня, я опоздал, – закричал он, замахал руками, затопал радостно и пальнул не глядя из шпалера.

Пули вылетели из ствола как китайская саранча и медленно воткнулись Малышу в живот. Несчастный Малыш умер не сразу, но когда, наконец, из него вытащили двенадцать клистирных трубок и выдернули двенадцать электродов, он превратился в ангела, готового для погребения.

– Господа и дамы! – так начал свою речь Карлсон над могилой Малыша. Эту речь слышали все – и старуха Фрекенбок, и её сестра, хромая Фрида, и дядя Юлик, известный шахермахер.

– Господа и дамы! – сказал Карлсон и подбоченился. – Вы пришли отдать последний долг Малышу, честному и печальному мальчику. Но что видел он в своей унылой жизни, в которой не нашлось места даже собаке? Что светило ему в жизни? Только будущая вдова его старшего брата, похожая на тухлое солнце северных стран. Он ничего не видел. Кроме пары пустяков – никчемный фантазёр, одинокий шалун и печальный врун. За что погиб он? Разумеется, за всех нас. Теперь шведская семья покойного больше не будет наливаться стыдом, как невеста в брачную ночь, в тот печальный момент, когда пожарные с медными головами снимают Малыша с крыши. Теперь старуха Фрекенбок может, наконец, выйти замуж и провести со своим мужем остаток своих небогатых дней, пусть живёт она сто лет – ведь халабуда Малыша освободилась. Папаша Свантесон, я плачу за вашим покойником, как за родным братом, мы могли с ним подружиться, и он так славно бы пролезал в открытые стокгольмские форточки… Но теперь вы получите социальное пособие, и оно зашелестит бумагами и застрекочет радостным стуком кассовой машины… Филле, Рулле, зарывайте!

И земля застучала в холодное дерево как в бубен.

Стоял месяц май, и шведские парни волокли девушек за ограды могил, шлепки и поцелуи раздавались со всех углов кладбища. Некоторым даже доставались две-три девки, а какой-то студентке целых три парня. Но такая уж жизнь в этой Швеции – шумная, словно драка на майдане.

 

***

– Кто, по-вашему, лучшие современные русские прозаики; поэты?

– Кому поп нравится, кому попадья, а кому – попова дочка. В любом случае, чужие слова тут не помогут. Это как произнести вслух вчерашний пароль, что уже сменили – получится пустой набор звуков.

– Нравятся ли Вам книги Владимира Шарова?

– Да. Мне Шаров очень нравится, другое дело, что я бы не стал его рекламировать как общедоступное чтение. Я могу понять хороших умных людей, что книги Шарова не принимают. Я как-то (при нём) выразился, что я могу себе представить в постапокалиптическом мире секту, что будет странствовать по земле и исповедовать его книги, будто некие духовенные свыше тексты. То есть он такой писатель для внутреннего круга – так мне кажется.

– Как вы относитесь к творчеству Юрия Германа, особенно к трилогии про Устименко?

– Писателя Юрия Германа я очень люблю, и к его саге (так сказать) о докторе Устименко я отношусь очень уважительно. Как я понимаю, имеется в виду «Дело, которому ты служишь», «Дорогой мой человек», «Я отвечаю за всё». Причём я в юности особенно любил третью часть, она написана, кажется в 1965, и уже в моё время казалась непростительно вольной, касающейся тех тем, о которых говорить было не принято. Сейчас, глядя из 2010 года в 1965 легко упрекнуть Германа в некотором эстетическом компромиссе, но я уверяю, что в 1980 это было очень резко. Впрочем, трилогия эта – очень добротно написана, безо всяких скидок на время. Герман вообще очень зоркий писатель.

– А вы не представляли себе встречу с писателями прошлого. Вот с кем бы вы хотели поговорить, кого о чём спросить?

– Парадоксально, но я не очень хотел бы их спрашивать. Я бы хотел зайти ко многим писателям прошлого и рассказать, что произошло в будущем. Может быть, они что-то сказали бы мне, я бы услышал их мнения по поводу нового знания, а может, и нет.

Но я хотел бы скорее рассказать, чем спросить. Этих писателей довольно много – наверное, десятка два. Впрочем, если бы я начал ходить в гости, то вряд ли бы остановился.

Гости – они так затягивают.

Извините, если кого обидел

 

История про то, что два раза не вставать

 

***

Романы Вирджинии Вулф нравятся Вам?

– Вы знаете, я отнёсся к тому, что читал (а прочитал я по-настоящему только один роман) очень спокойно. Не знаю, что тут сыграло большую роль – то ли, что я немного опасаюсь сумасшедших, то ли ещё что – не знаю.

Самое интересное не о чем это, а как это сделано. Разве обязательно быть сумасшедшим, чтобы писать не хуже В. Вулф??? (Но, возможно, сумасшедшинка и помогает.)

– В этом и есть интересное – вот вы, к примеру, поклонник Вирджинии, а я – нет (Мне она кажется скучноватой). Но в вас такое мнение вызвало бы возмущение – ведь это ТАК сделано! Ну а для меня нет этого всплеска эмоций (причём он мне не чужд вовсе – но вот в данном случае – отсутствует). И интересно, во-первых, что во мне заставляет подозревать поклонника Вирджнии Вульф.

Во-вторых, можем ли мы объяснить эмоции, что вызывают в нас любовь к тем или иным произведениям. Это может быть импринтинг в детстве, первая любовь, воспоминания о счастливых/несчастливых днях, связанные с книгой, воспоминания о собственном состоянии – был молод и здоров, любил перечитывать Лескова – вот поэтому то, и только поэтому – он лучший, ну и тому подобное.

Что в вас заставляет подозревать поклонника Вирджинии? (Но ведь я тут могу только задать вопрос, а не отвечать, правда?) Магия текста В.В. и ваш вкус – короче в этом формате не скажешь.

Здорово! Но где-то механизм сбоит – я не люблю Вирджинию Вульф.

– Вы боитесь Вирджинию Вульф? или только её поклонников?

– Ну, Вирджинию не очень боюсь – хоть она и изменившимся лицом бежит пруду. Она давно скончалась, и вряд ли будет мне вредить.

Поклонники её могут быть, конечно, опасны, но и тут у меня некоторый оптимизм. В конце концов, я не желаю им ничего дурного, да и со спокойной доброжелательностью отношусь к их кумиру. Без восторга, да, но тут и не нужно от меня хотеть слишком многого.

– Как Вы думаете: не Провидение ли задало Вам вопрос о Вирджинии Вульф? Как ни как можно привязать к смерти Тэйлор.

– Думаю, что не Провидение. Второго предложения не понял, там что-то с согласованием.

– Извините. На вчерашний день его (вопрос) можно было привязать к пророческому воспоминанию об Элизабет. Прошу прощения, не правильно написала «как никак» – неуч, бывает. Всё ни как не привыкну, что здесь не отображаются «ники». Что наиболее незабываемо в В.В.? Красота или стервозность? Как у Вас получается сохранить спокойствие и отбривать людей без чрезмерного их «окунания»?

– Тут три вопроса. На первый я давно уже ответил – к Вирджинии Вулф я отношусь вполне равнодушно, с красотой там было сложно – это, во-вторых, и, наконец, в-третьих, я действительно не хочу никого обидеть.

 

***

– Читали последнюю книгу Л. Гинзбург?

– Если последняя (сама она умерла двадцать лет назад, понятное дело) – «Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека» – то нет. Я не знаю чем она отличается от моего издания, которым я прилежно пользуюсь: Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. – Спб.: Искусство-Спб, 2002. – 768 с.

Наверное, примечаниями, что мне немного обидно, но что делать. Однако почти восемь сотен страниц, я думаю, перекрывают многое.

– Откуда такой интерес к «Записным книжкам» Гинзбург, и как вы ими прилежно пользуетесь?

– Гинзбург одна из «младоформалистов» и часть той среды, которая мне давно была интересна – история литературы двадцатых и тридцатых годов прошлого века, Тынянов, Шкловский и Эйхенбаум.

С другой стороны, она мастер точных наблюдений безотносительно от её специальности. А когда питерцы издали этот толстый том лет десять назад, я сказал им, что напишу про него статью, а они пусть только мне его подарят (он какой-то ужасно дорогой по тем временам был).

Вот, вас сравнили с Вайлем-Генисом. Обидно?

– Да нет, отчего же? Они хорошие. Жизнь у них была интересная. Правда, Вайль умер – но это тоже не страшно. Отчего ж не сравнить?

У меня споры, до пены, с другом – о Веллере. Не выношу, когда ко всем презрительно относятся (хоть скольки бы пядей во лбу) А Ваше мнение каково? (Вы не боитесь возможных последствий после нелицемерного ответа?) Не люблю его – как писателя и ни как! А Вы?

– Да как вам сказать... В моём-то понимании, Веллер человек обуреваемый комплексом мачо, То есть, он дурной писатель, спекулирующий на возбуждении читателя от разных эмоциональных призывов «Встать с колен! Расстрелять! Вооружить!» До «От нас скрывали, а вот на самом деле...» Причём оказывается, что в качестве откровения он представляет читателю ужасную ахинею. Да вот и вот.

Зачем Вам вопросы? Из них можно что-то извлечь? Хорошо, тогда: как Вы думаете, если люди (сейчас же пост и всех призывают к покаянию) действительно все, искренне, в раскаянии (а его может дать Один Бог) упадут на колени – случится Чудо?

– Пути Господни неисповедимы.

И это всё? Вы не считаете нужным быть искренним? Как по-Вашему – искренность – признак «недалёкости»?

Со скорбью чувствую в вашем вопросе недовольство. Я с опаской отношусь не к «искренним» (это вообще чорт знает, что за понятие), а к легко возбудимым людям. Мой опыт говорит, что экстаз у легковозбудимого человека быстро сменяется депрессией и, чаще всего, обидой. Очень сложно всё время держать высокий градус эмоциональности.

И вы ещё учтите – прелесть анонимных вопросов в том, что они тут штучны – как на пресс-конференциях. На больших пресс-конференциях, как правило, второго вопроса не дают. Здесь диалог не получается: вас легко перепутать с другим анонимом.

– «Вас легко перепутать с другим анонимом» – спасибо за содержательный ответ. А откуда у Вас познания в человеческой природе?

– А у меня нет никаких познаний. Собственно, никаких тайн в человеческой природе тоже нет: это как с диетами. Диетических теорий в мире, наверное, существует сотни тысяч, межу тем, все, буквально все знают, что для того, чтобы похудеть, нужно меньше есть и больше двигаться. Но спрос на журналы со статьями об этом устойчив, и диетологи нынче небедны.

Хотя казалось бы.

***

 

– На какую тему Вы хотели бы прочесть цикл лекций (например, на канале «Культура»)?

– Это хороший вопрос, потому что он сразу напоминает мне о разнице между «могу» и «хочу». То есть, я бы очень хотел бы почесть цикл лекции о литературе двадцатых годов прошлого века, о том, что именно в ней сконцентрирован шанс на выживание для литературы нынешней. Но есть десятки докторов наук, которые этим занимаются и меня попросту съедят. Причём съедят не просто так, а действительно поймав на неточностях – ведь я писатель, а не доктор наук. А вот мог бы я прочесть лекцию о современной мистике – о том, как на смену вере в научный прогресс приходит вера в мистику, во все эти заговоры (во всех смыслах этого слова), про то, как живёт сейчас научное знание. Ну, и как давит на него мистическое сознание. Вот это, я думаю, было бы интересно.

– А вы сами чувствуете давление мистического сознания на научное знание, внутри себя? (Вопрос мой, наверное, идиотский, но зато ноги длинные).

– Я-то чувствую, но мне легче, чем многим: я написал тогда мистический рассказ – и порядок! Освободился. И поэтому в остальной жизни я совершенно не мистик. В остальной жизни у меня строго.

Если ко мне электрик забредёт, а потом будет оправдываться, что не починил проводку, потому что в квартире феншуй некачественный, и надо на полу пентаграмму нарисовать, то конец этому электрику.

Извините, если кого обидел