October 11th, 2012

История про то, что два раза не вставать

Все эти ночные беседы на темы фалеристики привели к тому, что я сейчас поставил вторую порцию голубцов и буду принужден отобедать в пять часов утра.
Вот, кстати, ночная еда меня всегда занимала.
Какое-то непростое, тёплое, не побоюсь этого слова, у меня к ней отношение.
Дело в том, что в ней намёк на молодость, здоровье и возвышенные посиделки, ночные дачи, общий стол под абажуром, что не хуже изразцовой печки в Киеве, в ней любовь и страдания молодого человека, крепкий сон и небрежность ко времени.

И, чтобы два раза не вставать, скажу вот что: я сегодня полдня провёл в Бетховенском зале Большого театра. (Там потом случился страшный скандал, но это совсем иная история). Я не хотел туда идти, но матушка моя говорит: "Сходи, милый, посмотришь на часы нашей бабушки" - "А как это?" - "Да наша бабушка продала каминные часы Большому театру, они там должны стоять".
Ну я помню эти часы - бронза, позолота, ангелы какие-то дурацкие, продали их давно, когда я ещё маленький был. Пошёл смотреть.
Так вот, на всех фальшкаминах - только экраны 24' стоят.
А на экранах там (будете смеяться) время от времени появлялся я. Я в этих телевизорах был молод и красив, обнимался с красивыми дамами. Это ведь Королевство Кривых Каминных телевизоров, где все толстяки выглядят стройными.
Но часов там никаких нет.
Всё спиздили, проклятые.

Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

.

Я посмотрел кусочек фильма "Жизнь и судьба" и остался в довольно странном состоянии.
Нет, мне, дали посмотреть не всё - конечно, из соображений, чтобы я не спиздил этот сериал. Это справедливо - я-то как раз не стал бы, но понимаю тревогу создателей.
Сериал добротный, актёры - знаменитые.  Стены в квартирах сороковых годов по-настощему облуплены. Война жестока, и ранненых достреливают, а отец-командир говорит, что надо бы докалывать.
Нормальное дело.
Однако ж у меня странное отношение к роману "Жизнь и судьба".
Вроде бы его надо было любить, а у меня с любовью не вышло.
При этом я к Гроссману относился вполне уважительно. Но как-то с ним было сложно. Вот к Рыбакову и его бесконечным детям Арбата я относился спокойно - это была добротная коммерческая беллетристика. Крепкая и рассчитанная на понятные эмоции - оттого легко экранизируемая.  В ней было что-то от честного ресторана быстрого питания.
А вот с Гроссманом всё было сложнее.
Я когда его читал, а было это в ту пору, когда я был ещё молод и недостаточно циничен, то обнаруживал в себе какое-то возбуждение. Значит, это была книга, написанная собой, а не сотворенная из конъюнктурного желания.  И при этом какая-то досада не отпускала меня.
Все военные эпопеи меряются "Войной и миром". "Война и мир" ужасно испортила русскую литературу некоторым стандартом - причём испортила не только писателей, но и читателей.
И вот Гроссман написал настоящую сагу, в которой всё есть - жизнь и смерть; бюрократы, что мучают людей в тылу и на фронте;  евреи, которых убивают немцы, и евреи, которых травят советские бюрократы, русские люди, страдающие от неустроенности личных отношений, ну, и, наконец - географический простор.
И при этом я не знаю, что с этим делать в 2012 году.
Оттого я думаю странную думу о том, что есть стареющие произведения и произведения нестареющие. И это не зависть от той крови, которой писал его автор. Есть известная фраза Шкловского о  том, что одни льют в текст кровь, другие - сперму, а третьи - мочу. Приёмка идёт всё равно по весу.
Так вот, Гроссман писал честно - лишнего не доливал. Но даже текст, писанный кровью имеет странную судьбу, что-то с его жизнью такое, что даже не в руках автора.

И, чтобы два раза не вставать, я вам покажу чудесную цитату из Василия Гроссмана, которая доказывает, что он  - настоящий русский писатель, а не какое-нибудь хуйло: "Иногда выпьешь сто граммов, и мир дивно преображается - мир внутренний и мир вокруг, все звучит внятно, тайное становится явным, в каждом человеческом слове есть особый смысл и интерес, пресный день наполняется прелестью, она во всем, она волнует и радует. И самого себя чувствуешь, сознаешь как-то по-особому, по-странному. Такие счастливые сто граммов случаются обычно утром. А иногда пьешь, пьешь и становишься все угрюмей, словно наполняешься битым, колючим стеклом, тяжелеешь, какая-то ленивая дурость охватывает мозг и сердце, вяжет руки, ноги. И вот в таких случаях пьешь много, все хочешь прорваться в рай, выбраться из лап тоски, из жгучей обиды к самым близким людям, из беспричинной тревоги, из предчувствия беды... А уж когда человек понимает, что в рай ему не попасть, он снова пьет. Теперь уже для того, чтобы одуреть, заснуть, дойти до того состояния, которое дамы определяют словами: "Нажрался, как свинья".

Извините, если кого обидел