August 9th, 2012

История про то, что два раза не вставать

Когда заходит разговор об истории, я часто вспоминаю известную шутку про то, как человека спрашивают, как окончилась Вторая мировая война. Он отвечает, что американские десантники пробрались в какой-то театр и взорвали его вместе с Гитлером. «Вам в школе ничего не рассказывали?» - «Ну да, конечно, учительница нам говорила, что в мае 1945 года, когда советские солдаты вошли в Берлин... Подумайте сами, кому мы должны верить, толстой учительнице, которая душится освежителем для туалета или величайшему режиссёру современности?».

Я это вспоминаю, когда речь заходит об изображении войны 1812 года Львом Толстым.

Чудо  Толстого в том, что он силой своего слова создал ту историю, которая стала настоящей историей Отечественной войны.

Вот как устроено массовое восприятие этой войны: сначала июнь, чем-то похожий на беззаботное 21 июня 1941 года, а в это время Бонапарт переходил в границу. Потом, как-то сразу Бородино, горящая Москва. Отступая из Москвы, Наполеон (минуя Тарутино и Малоярославец) сразу оказывается на Березине. Потом что-то щёлкает, и вскоре силою вещей мы очутилися в Париже, а русский царь - царём царей. Довольно много людей убеждены, что всё успокоилось уже на следующую весну после Березины. Слово «Ватерлоо» тут вносит некоторую путаницу, потому что понятно, что там была Вивьен Ли, но что она там делаа с Кларком Гейблом - непонятно.

При этом образ войны 1812 года создан двумя произведениями. Всего двумя – тысячи мемуаров и исследований провалились куда-то, а Отечественная война состоит из двух текстов – «Войны и мир» графа Толстого и пьесы «Давным-давно» Гладкова.  Причём, неизвестно, из кого больше.

Некоторые ещё называют «Бородино» Лермонтова, но это уж из уважения к русскому национальному сознанию, чтобы всё было в лад – роман, пьеса, стихотворение.

Александр Гладков был человеком чрезвычайно интересным, и эта пьеса как бы задавила все прочие его пьесы и стихи. Но приключилось ещё то, что история кавалерист-девицы, девушки, переодетой юношей, взятой напрокат из Шекспира. Сама Надежда Дурова  романтического и привлекательного в себе несла мало. Это переодетая Виола среди русских осин. «Двенадцатая ночь» превратилась в «Двенадцатый год».
Гладков, замечу, изобрёл ещё поручика Ржевского. (Этот поручик потом породил советского д'Артаньяна и вообще множество персонажей).

В анекдотах поручик  Ржевский часто встречается с Наташей Ростовой. Некоторые горячие головы считают, что по логике своих создателей он служил в том же полку, что и Николай Ростов.

Но судить о полковой принадлежности по советскому фильму 1962 года, где мундиры причудливы, а цвета и вовсе удивительны – не стоит.

Несколько русских городов спорят о Ржевском, будто о Гомере – с каким из них связан прототип героя.
Их десятки. Венёвский подпоручик Ржевский наряжается на  маскарад печкой, причём «Спереди был затоп, сзади отдушник. Кругом обоих закрытых пока отверстий были крупные надписи: «Не открывайте печку, в ней угар». В маскараде держали все себя очень вольно, а такая надпись поощряла всех открыть печку и в неё посмотреть. Всякий видел голые члены мужчины, спереди и сзади. Одни плевали, другие хохотали».

Но маскарадов, равно как  уездных городов с изобретательными поручиками хватало.

Речь не об этом - о том, что великая книга о русской жизни смыкается не то что с пьесой - с опереттой, породившей сотни анекдотов не слишком приличного характера.

Дело ещё в том, что Толстой не писал историю, он её создавал.

Мы как-то часто это не вполне понимаем, а ведь перед нами не собственно история, а созданный писателем мир.

Есть знаменитое место в романе, которое много поминали:      «Толпа побежала за государем, проводила его до дворца и стала расходиться. Было уже поздно, и Петя ничего не ел, и пот лил с него градом; но он не уходил домой и вместе с уменьшившейся, но еще довольно большой толпой стоял перед дворцом, во время обеда государя, глядя в окно дворца, ожидая еще чего-то и завидуя одинаково и сановникам, подъезжавшим к крыльцу, к обеду государя, и камер-лакеям, служившим за столом и мелькавшим в окнах.

За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:

- Народ все еще надеется увидать ваше величество.

Обед уже кончился, государь встал, доедая бисквит, и вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.

- Ангел, батюшка! Ура! Отец!.. - кричали народ и Петя; и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастья.

Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перила балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя, и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя лежала на земле: старушка ловила бисквиты и не попадала руками. Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как будто боясь опоздать, опять закричал: "ура"! уже охрипшим голосом.
     Государь ушел, и после этого большая часть народа стала расходиться.

- Вот я говорил, что еще подождать, - так и вышло - с разных сторон радостно говорили в народе».

Есть и не менее знаменитая цитата  приводит знаменитую цитата из Вяземского (Её тоже много кто приводит): «...А в каком виде представлен император Александр в те дни, когда он появился среди народа своего и вызвал его ополчиться на смертную борьбу с могущественным и счастливым неприятелем? Автор выводит его перед народом - глазам своим не веришь, читая это - с "бисквитом, который он доедал". - Обломок бисквита, довольно большой, который держал государь в руке, отломившись, упал на землю. Кучер в поддевке (заметьте, какая точность во всех подробностях) поднял его. Толпа бросилась к кучеру отбивать у него бисквит. Государь подметил это и (вероятно, желая позабавиться?) велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать их с балкона..."     Если отнести эту сцену к истории, то можно сказать утвердительно, что это - басня; если отнести её к вымыслам, то можно сказать, что тут еще более исторической неверности и несообразности. Этот рассказ изобличает совершенное незнание личности Александра I. Он был так размерен, расчетлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, так был во всем обдуман, чинен, представителен, оглядлив до мелочи и щепетливости, что, вероятно, он скорее бросился бы в воду, нежели решился показаться перед народом, и еще в такие торжественные и знаменательные дни, доедающим бисквит. Мало того он еще забавляется киданьем с балкона кремлевского дворца бисквитов в народ, - точь-в-точь, как в праздничный день старосветский помещик кидает на драку пряники деревенским мальчишкам. Это опять каррикатура во всяком случае совершенно неуместная и несогласная с истиной. А и сама каррикатура - остроумная и художественная - должна быть правдоподобна. Достоинство истории и достоинство народного чувства, в самом пылу сильнейшего его возбуждения и напряжения, ничего подобного допускать не могут.

История и разумные условия вымысла тут равно нарушены...

Не идем далее; довольно и этой выписки, чтобы вполне выразить мнение наше».[1]

Шкловский в статье «"Война и мир" Льва Тостого. (Формально-социологическое исследование)» замечает: «В раздражении Вяземского есть какое-то ощущение оскорбленного хорошего тона; причём в заметке Вяземского мы видим личный вызов Толстому. Вяземский требует доказательств. Толстой утверждал, что "везде, где у него есть исторические лица", он пишет на основании документов. Толстой вызов принял и написал Бартеневу, в журнале которого "Русский архив" была напечатана цитируемая статья, …письмо».

Это были даже два письма, где говорилось «что везде, где в книге моей действуют и говорят исторические лица, я не выдумывал, а пользовался известными материалами» и  «Анекдот о бросании бисквитов народу почерпнут мною из книги Глинки, посвященной государю императору», «Ежели вы не нашли того места, то только потому, что не брали в руки. …Пожалуйста найдите и напечатайте. У меня на беду и досаду пропала моя книга Глинки». Но у Глинки ничего про эти бисквиты нет, а есть вот что: «Благовест продолжался. Государь двинулся с Красного крыльца. Двинулось и общее усердие. На каждой ступени, со всех сторон, сотни торопливых рук хватало за ноги государя, за полы мундира, целовали и орошали их слезами. Один кричал: Отец! Отец наш! Дай нам на себя наглядеться! Другие восклицали: Отец наш! Ангел наш!

...На Красном крыльце во время государева обеда происходил непрерывный прилив и отлив народа. Государь обращал взоры к зрителям и дарил их улыбкою приветливою. Июля 13-го Петр Степанович Валуев, находясь в числе приглашенных к обеду и привыкнув говорить с государем голосом сердечным, сказал: "Государь, смотря на вас и на народ, взирающий на вас, скажешь: что общий отец великого семейства - народа русского вкушает хлеб-соль среди радостной, родной своей семьи».

Тем Шкловский и заканчивает пример.

Комментаторы толстовского текста ссылаются на Эйхенбаума, который обнаружил нечто похожее в книге А. Рязанцева “Воспоминания очевидца о пребывании французов в Москве в 1812 г.”, вышедшей в 1862 году:  “...император, заметив собравшийся народ, с дворцового парапета смотревший в растворенные окна на царскую трапезу, приказал камер-лакеям принести несколько корзин фруктов и своими руками с благосклонностью начал их раздавать народу”. Эйхенбаум считал, что Толстой “описывал эту сцену на память и заменил фрукты бисквитом”. Вероятнее другое — идеи Толстого требовали этой сцены (а она то и дело повторяется в разных странах и в разные времена), она ему была нужна, была естественна — и вот появилась.     

Нельзя сказать, что Толстой описывает войну вольно. В русском языке это означает, что он небрежен с источниками. Вовсе нет, он источники знает, но сознательно интерпретирует иначе. Вот он пишет о том, что «Действия Понятовского против Утицы и Уварова на правом фланге французов составляли отдельные от хода сражения действия» - но это не так, он спорит с общественным мнением, что как раз к моменту написания «Войны и мира» воспринимало Бородинское сражение как   результат  гениальных решений Кутузова. А в рамках идей романа, лучше бы оно было результатом хаотических движений войск, подчинённых лишь провидению.

Парадоксально, но у Толстого Провидение, русский Бог, несёт более смысла, чем исторические свидетельства.

Отечественная война становится более религиозной, чем можно вывести из мемуаров и документов.
Сейчас Толстого назвали бы постмодернистом. Если внимательно почитать, то видно, как он докручивает образы - вот был маршал Ней, признанный символ храбрости и самоотречения. У Толстого «Ней, с своим десятитысячным корпусом, прибежал в Оршу к Наполеону только с тысячью человеками, побросав и всех людей, и все пушки и ночью, украдучись, пробравшись лесом через Днепр».

При этом Ней прикрывал отход всей армии, дрался отчаянно и вывел остатки своих солдат по тонкому через Днепр, сам пойдя первым.

Его действия высоко ценил противник, то есть русские Владимир Иванович Левенштерн (1777—1858) , генерал и мемуарист, писал: «Ней сражался, как лев. Этот подвиг будет навеки достопамятен в летописях военной истории. Ней должен бы был погибнуть, у него не было иных шансов к спасению, кроме силы воли и твердого желания сохранить Наполеону его армию».[2]

То есть, Толстому нужно было показать, что военное искуство - только часть отвратительной стороны войны, наполеоновская машина порочна, так и маршал Ней со всеми своими эполетами и славой пал жертвой этого.

После  своих рассуждений Шкловский делает главный вывод: «"Война и мир" вообще носит на себе черты одновременно модернизирования героев и их архаического идеализирования».

На самом деле, Шкловский отстаивает не право Толстого на интерпретацию, он отстаивает право на «энергию заблуждения», в том числе на свой метод описания мира, в котором, вслед Толстому, много этой энергии и много заблуждений.

Как расскажешь, так и будет. Всё определяется свойствами рассказчика.

История, которой мы питаемся,  ими и создаётся.



[1] Вяземский П. А. Воспоминания о 1812 г., "Русский архив", 1869 г., вып. I, стр. 182-616.

[2] Цит. по Тарле Е.В. Нашествие Наполеона на Россию // Тарле Е. В. 1812 год: Избранные произведения. - М. 1994, С. 311-312




Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

А., сидя на дачной веранде рассказывала, что исчезло умение носить длинные юбки.
Она делала в ответ на мои разглагольствования о том, что профессиональные литераторы провалились туда, где, уже сгнили избыточно многочисленные учителя фехтования и выездки.
- Сейчас лето, - говорила она. - посмотри, как молодые девушки носят юбки. Ну, да - шаг не тот. Но дело ещё в том, что они не умеют их приподнимать, переходя через невысокое препятствие или поднимаясь на ступеньку. Они делают вот так (А. с двух сторон подхватила то, что на ней было надето).
Я вспомнил старинные гравюры, которыми А. занималась - и как раз на них точно было показано, как приподнимать юбки. Впрочем, говорили мы о Канторе и Петрове-Водкине.

И, чтобы два раза не вставать, я напомню, как я люблю летние дачи.

 Гости, соответственно, съезжались на дачу. Кто-то приехал загодя, а кто-то зацепился в городе и никак не мог доехать. А ведь только на дачу и нужно ездить летом, дальше дачи – никуда.
Это уж ясное дело, что нормальный человек, когда полетит тополиный пух, норовит потеть в чужом неприкаянном месте, где квакает и клацает иностранная речь, где песок желтее и в море тонуть приятно – оттого что приобщаешься к интересному заграничному миру и помираешь как настоящий иностранец.
А в отличие от нормального умный человек сидит летом в городе. Ходит на работу в шлёпанцах, галстуков не носит, а если пойдёт дождь, то умного человека он застигает в гостях у красивой женщины с печальными глазами. Они сидят на широком подоконнике и смотрят, как снаружи коммунальной квартиры дождь моет узкий переулок. Жить им в тот момент хорошо, потому как соседи уехали на дачу, и можно стать печальными несколько раз, пока умному человеку снова придётся надеть шлёпанцы и отправиться домой к своему семейству. Там тепло и влажно после дождя, а из-под раковины пахнет мёртвой крысой.
Летом в городе хорошо.
А путешествовать можно зимой – зимой на путешественника смотрят жалостно, ему открывают дверь и как куль его суют на полати, накормив предварительно мясной похлёбкой. Ишь, думают хозяева, нелёгкая выгнала человека из дома – вона как жизнь его обернулась. И ставят бережно его обледенелые шлёпанцы под лавку.
Летом же – шаг вправо, шаг влево – только на дачу.
У меня есть довольно много хороших друзей, что время от времени зовут меня на дачи.
Для этого надо встать с рассветом, потому что они заезжают за мной ранним утром.
– Пробки, сам знаешь, – говорят они, и я понимающе киваю. Я поутру всегда понимающе киваю, потому что спросонья не могу говорить. Про себя я думаю – кто едет на дачу в полдень или около того? Когда мои друзья и знакомые, друзья друзей и знакомые знакомых и все их родственники едут на дачи в восемь утра? Кто они эти люди, что едут на дачу, выспавшись? Кто в пробке, кто – Пушкин с Натальей Николавной?
Но мы давно едем на дачу, и я сплю в машине, потом я сплю в каком-нибудь дальнем уголке, чтобы никому не мешать. Однажды я уснул в маленьком загончике для механических тяпок, рыхлителей и газонокосилок. Я ворочался, нажал куда-то затылком – одна косилка внезапно заработала, вырвалась на волю, и её два часа ловили все соседи.
Мне уже можно не тыкать на чужом участке лопатой – я тут просто так, для мебели. Да и мои друзья горазды засадить участок не клубникой, а деревьями и задумчиво приобщаться к высокому. Слушать, например, «Владимирский централ», что завели соседи.
Обычно я просыпаюсь ночью – и вижу вокруг сонное царство. Одни присвистывают, другие причмокивают, третьи всхрапывают. Не в силах найти обувь, я ступаю с крыльца босиком и брожу вокруг потухшего костра. Там я дятлом клюю недоеденный лук от шашлыка и писаю под соседский забор.
Ночью на дачах – особая жизнь. Я слышал, как звучит гармошка, которую волочит по тропинке, взяв за один конец, одинокий гармонист.
Мне внятен тонкий посвист ночных птиц и сумрачных лягушек тени. Я видел крота – от кончика носа и до хвоста ему грациозная стройность и нега дана, и бег его – медленный камня полёт, когда в темноте он падает в вырытый ход.
Я слыхал, поют коты, нет, не те коты, не полевые, а обрезанные и хмельные, о чём поёт ночная птица, повесив стул на спинку пиджака, когда ей не к чему стремиться, и как туман трещит как будто рэп, попав на линии высоковольтной ЛЭП, – трещит, будто тонкий звук путеводной ноты.
Но чу! Пьяные дачники угнали КамАЗ с кирпичом и перекидывают груз через забор. Наутро их осталось восемь.
Утром меня будят.
– Если ты хочешь ехать с нами, то пора собираться. Сам понимаешь...
Я понимаю и киваю головой. Друзья везут меня улыбаясь – в голове у них мягко распускается анекдот «купи козла – продай козла». Они спрашивают меня что-то, и я утвердительно трясу головой. Обычно голова перестаёт качаться, когда я вижу над головой сплетения транспортных развязок Кольцевой дороги.
Я люблю ездить на чужие дачи.

Извините, если кого обидел