July 31st, 2012

История про то, что два раза не вставать

То и дело возникает тема нового значения слов.
Слов у нас мало, они передаются по наследству. "Самолёт" раньше был деталью ткацкого станка. Говорят, что в сторону неба его двинул футурист Каменский. Блок называл человека внутри самолёта "летуном", а я вот застал ещё борьбу с летунами. В журнале "Крокодил" рисовали карикатуры на людей, слишком часто меняющих место работы (в два раза реже, чем нынешние pr-менеджеры). Они и и были летунами.
Теперь слова движутся быстрее, карьерные взлёты и падения у них случаются чаще.
"Граф сел к камину и принялся распечатывать письма".
"Заправлены в планшеты космические карты" - про это все уж говорили.
Ну и совершенно прекрасное: "Мальчик клеил модель".

И, чтобы два раза не вставать, ещё история.

Одной моей знакомой дали задание описать своего друга. Задание было на испанском -  и она написала: Mi amigo es gordo, calvo, inteligente, hablador, egoista, vago y muy tacaño.
Это про меня.



Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать

Пятнадцать первых лет жизни я прожил в квартире с окнами, выходящими на Первую  Брестскую улицу (с другой стороны дом выходил на улицу Горького). Это была пустынные улицы, правду говорю.  Пусто было, вот что. Пустоту и Чапаев любил.


И, чтобы два раза не вставать, вот что скажу. Я всё чаще встречаю у разных людей скорбную мысль, что обстоятельства отняли у них возможность ругать кого-то. Дело в том, что выступили ругатели более грозные и могущественные, и теперь невозможно говорить правду, потому что окажешься «в свете решений пленума».
Но тут и заключается некоторый парадокс.
За время моего отсутствия и трудов над сумасшедшими Карлсонами, оказывается, произошла масса событий - какие-то скандалы с блоггерами и суши, суды и казни, доллар дорожает, а я и понять не могу - картошку-то садить, или теперь уж и не надо.
Этот давний парадокс построен на институте этических заложников - институт этических заложников придуман для того, чтобы можно было сказать: «Я не могу обвинять N в супружеской измене, потому что его побили полицейские на митинге». Или там: «Мы не можем сказать правду о взятках NN, потому что его сейчас травят за то, что он гомосексуалист». Да отчего же молчать о том, что взятки и отчего заткнуться жене, которую N заразил триппером?
Мне вообще неблизка идея индульгенций в искусстве, да и в жизни тоже. Толку от неё мало, а в итоге у всех  фрустрация и нереализованные пиздюли, что норовят протухнуть в кармане.
Но я живу под забором, то есть - в лесу, какой с меня спрос. Я бедный, как доктор Зойдберг. К тому же я обнаружил, что закладка на Гугль-переводчик у меня застряла на фразе «Я всё ещё одинок». (Никак не могу вспомнить, что это я хотел найти).
Я наверняка проигрываю по сравнению с людьми пламенными, людьми радикальной этики.
Но радикальная этика удивительным образом то включается, то отключается. Она становится избирательной – и это одновременно внушает надежду (потому что все люди радикальных эмоций оказываются обычными людьми  с двойными стандартами), но и внушает уныние.
Да, я унылый. Да, унылый. Но надежда у меня всё-таки сохранилась. Выйдет из мрака младая с перстами пурпурными Эос. Да-да.


Извините, если кого обидел