June 14th, 2012

История про то, что два раза не вставать

КОМЕНДАНТСКАЯ ДОЧКА

Дают – бери, а бьют - беги.
Пословица



ГЛАВА I
ЕФРЕЙТОР ГВАРДИИ


Детство моё было самое обыкновенное.
Князь Сергей Потёмкин.
«Мемуар об преобразовании России
в царствовании ЕИВ Александра II».


Отец Малыша служил ещё в те времена, когда у нас привечали любые иностранные фамилии. Тогда ещё Пётр поднял кубок за шведских генералов, кои его, нашего Государя, научили воевать, а он их, де, отучит. Говорили, что один из пленённых шведов и был основателем рода русских Свантессонов – так это или не так, не нам судить. Но старый Свантесон учил-учил русских да и вышел в отставку премьер-майором, женился и погрузился в провинциальную жизнь.
Малыш был записан в Семёновский полк ещё в утробе матери, но в столицу не попал, так как отец застал его за изготовлением летучего змея из географической карты. Непонятно, что его разозлило более – то, что Малыш приделал хвост змея прямиком к их бывшей родине, куда-то к Стокгольму, или же то, что Малыш из всех наук более понимал в свойствах борзого кобеля.
Столица в мыслях отца сменилась опасным Кавказом, а мусью, что учил Малыша площадному французскому языку, был прогнан. Однако это даже пошло на пользу Малышу, который вряд ли понимал, что слово merde – едва ли артикль в чужой речи.
Впрочем, мусью был не промах и на лужайке перед домом часто плясал с Малышом боевую пляску, размахивая саблей. Так и раздавалось:
- Ан-гард! Атанде! Я сказал: «Атанде-с»!
Ничего не подозревающий о своей судьбе Малыш смотрел, как его матушка варит медовое варенье и облизывался на кипучие пенки. Он думал о том, как хорошо бы жениться, а об учёбе вовсе не думал.
Старый Свантесон сидел у окна и читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый. Эту книгу он использовал и как рвотное, и как слабительное. Чужие награды и назначения чрезвычайно волновали его, но как-то раз он вскочил с кресла со страшным криком «Пора!»
«Пора!» - отозвалось в барском парке.
«Пора!» - и стая грачей с криками покинула обжитое было дерево.
«Пора!» - и крестьяне замерли в том положении, как если бы их спросили, отчего они не пользуются носовыми платками.
Матушка Малыша уронила ложку в тазик с вареньем, оттого что поняла сразу: батюшка решил отдать Малыша в службу. Разлука вошла в их дом, топая страшными ямщицкими сапогами, следя талым снегом в комнатах.
Слово «Кавказ» тогда было чем-то страшным, и одновременно притягательным: «Кавказ-з-з-з» - зудели барышни на балах, завидя молодого военного со шрамом, кавказские асессоры считались выгодной партией, на «Кавказе» деньги сами росли из земли, и туда полагалось ехать в случае несчастливой любви или карточного долга.
Но в душе юноши всё было наоборот, ведь все блестящие надежды Малыша на жизнь в столице рушились! Вместо веселой петербургской жизни ожидала его скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал он с таким восторгом, показалась ему тяжким несчастием. Но спорить было нечего.
На другой день поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка, уложили в неё чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства.
Родители его благословили отпрыска. Старый Свантессон сказал: «Прощай, Малыш. Служи верно, кому присягнёшь, слушайся начальников, за их лаской не гоняйся, на службу не напрашивайся, от службы не отпрашивайся; береги честь мундира». На Малыша надели заячий тулуп, а сверху лисью шубу. Поверх его спелёнутого тела дядька Петрович запахнул медвежью полость. И, наконец, они тронулись в путь.
По дороге теплело.
Кругом бушевала весна.
Когда кибитка достигла казачьих мест, Малыш вдруг увидел, как прекрасны женщины этого племени.
И то верно - праотец Иегуда ехал жарким днем на осле и заприметил по пути женщину с открытым коленом. Он захотел освежиться, и вошел к ней, и познал её, а то, что женщина оказалась Тамарью, его невесткой, было случайностью. Таков, вероятно, был обычай всех путешественников, включая Малыша, ведь даже апостолам полагалось брать с собой от селения до селения девицу, причем о назначении девиц евангелист попросту ничего не говорит.
Радостно было юноше почувствовать под ногами не бледную пыль дороги, а синюю траву, примятую босыми ногами, распрямиться и вдруг понять, что вкусней всего - молоко с чёрным хлебом, нужней всего - самый крохотный угол на земле, пускай чужой, с этим помириться можно, сильней всего - женщина, молодая, молчаливая.

И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.

 Извините, если кого обидел

История про то, что два раза не вставать


ГЛАВА II
ПОЛУПРОВОДНИК





В путь! В путь! Душа моя пела – я ехал навстречу любви и славе.
 Иван Баранцевич


Но не все дорожные размышления Малыша были приятны. Безотрадный вид степи от Черкасска до Ставрополя опечалил его. И немудрено – ведь он попал в историю императора Александра, как лик, уныние наводящий.
Император Павел сослал одного офицера в Сибирь за лик, уныние наводящий. Приказом императора лик был перенесен в Сибирь, откуда уныние его не было видно.
Император не мог править людьми с ликами, наводящими уныние. И нельзя весело править степями, вид которых безотраден. Каждая победа замрёт в безветренной тысячеверстной тарелке.
Где-то текла холодная, свежая река. Там купаются, работают, там пасут стада. Здесь же – дикое поле, глотающее без возврата колья, черенки, брички и путешественников, глотающих пыльный воздух.
Обыкновенно жизнь числят по оседлым местопребываниям. Но стоит покатиться по дикому полю, и счет начинается другой: осёдлости кажутся промежутками, не более.
Опытные путешественники советуют не брать с собою в такое путешествие более одной мысли, и то самой второстепенной. Путь не всегда избирается по своему желанию, но всегда расчислен по таблице под особым номером в своей, собственно до него относящейся части – и это настоящее спасение. Самый бессмысленный подневольный путь, например путь арестанта, имеет свой номер и свою часть.
В Ставрополе, на дальней черте кругозора, путешественникам стали видны небольшие белые облака.
То были горы.
Дядька Петрович был запылён, ошарашен, пришиблен дорогою, даже понурая спина его была сердитая. Малыш то и дело вытаскивал походную чернильницу и принимался записывать, обдумывать, покусывать перо. По дороге они с Петровичем успели поссориться несколько раз, ни разу при том не помирившись.
Наконец, они достигли Екатеринограда. Здесь начиналась оказия и конвой – далее дорога до Владикавказа была через Кабарду. Там они и сидели, на горах, люди со слишком прямой походкой, в темно-серых, почти монашеских хламидах – чекменях, с газырями на ребрах.
А здесь была духота, пыль. Как брошенная старуха, стояла розовая, облупившаяся храмина: дворец графа Потемкина. Сюда он сзывал ханов и беков, здесь он напаивал их дорогими винами и одаривал. Ханы и беки пили и ели, потом возвращались к себе – в горы и молча чистили ружья. Там их сыновья и внуки сидели и по сей день, а дворец был заброшен. Малышу указали место ночёвки, откуда Эльбрус и Казбек были видны прекрасно.
Но Петрович уперся, и они остались в душной станционной комнате. Наутро Малыш с Петровичем миновали солдатскую слободку. Загорелая солдатка, подоткнув подол, мыла в корыте ребенка, и ребенок визжал. Толстые ноги солдатки были прохладны, как Эльбрус. Прошли. Солнце садилось. В самом деле, горы были видны прекрасно. Становилось понятным, отчего у горцев так пряма грудь: их выпрямляло пространство. Направо были стеганные травой холмы, женские округлости холмов были покрыты зеленой ассирийской клинописью трав.
Петрович с тоской смотрел на дорогу, а Малыш смеялся без всякой причины.
Горы присутствовали при его смехе, как тысячи лет уже присутствуют при смехе, плаче, молитвах и ругани многих тысяч людей, при лае собак, при медленном мычании волов, при молчании травы.
Они ехали долго, как вдруг ямщик стал посматривать в сторону и наконец, сняв шапку, оборотился к Малышу и сказал: «Барин, не прикажешь ли воротиться?»
– Это зачем?
– Время ненадежно: горцы…
– Что ж за беда!
– А видишь там что? (Ямщик указал кнутом на восток.)
Малыш отвечал, что ничего не видит, кроме белой степи да ясного неба.
– А вон – вон: это облачко.
Малыш увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил ему, что облачко предвещало непогоду, а в непогоду только горцы могут ехать. «Да и озоруют они», – прибавил ямщик.
Малыш слыхал о тамошних горцах и знал, что целые обозы бывали ими обчищены. Петрович, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался юноше не силён; Малыш понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции и лишь велел ехать скорее.
Ямщик поскакал; но всё поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Упал туман. Всё исчезло, и они едва остановились на перевале, подле небольшой кучки людей, все как один, с кинжалами на поясе.
«Ну, барин,– закричал ямщик,– беда: горцы!»...
Малыш выглянул из кибитки: все было ужасно. Кибитку окружали странные люди.
«Что же ты не едешь?»– спросил Малыш ямщика с нетерпением. «Да что ехать? – отвечал он, слезая с облучка, – Конец!» Ямщик был прав. Делать было нечего – конец. Конец был повсюду и ясно читался на лицах басурманов, заполонивших дорогу. Вдруг прямо рядом с ямщиком возникла из недружелюбной толпы какая-то странная фигура. «Гей, добрый человек! – закричал ему ямщик.– Скажи, не знаешь ли, как нам выбраться? Возьмёшься ли ты довести до ночлега?»
– Не гей, но это легко,– отвечал дорожный человек в косматой шапке. – Не бойтесь.
Его хладнокровие ободрило Малыша, уж решился, предав себя божией воле, готовится к худшему, как вдруг человек сел проворно на облучок и сказал ямщику: «Ну, поезжай – во имя Аллаха, милостивого и милосердного!».
Тут, ослабевшему от переживаний Малышу приснился сон, которого никогда не мог он позабыть и в котором потом видел нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства его жизни. Читатель извинит меня: ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, несмотря на всевозможное презрение к предрассудкам.
Малыш находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония. Малышу казалось, что он ещё не избежал опасности, но вдруг очутился в родной усадьбе. Откуда-то он знал, что папенька при смерти, но только открыв дверь, понял, что папеньку уж похоронили и он попал на поминки. Причём в их барский дом, вместо соседей, набилось всякое зверье – и полужуравль, и полукот, ярмарочный карлик-клоун, сделавший себе бумажный хвост из злополучного его, Малыша, змея, человек в костюме скелета и – в центре стола – их провожатый.
Тут явилась прекрасная барышня со своими родителями, видимо знакомые папеньки из Петербурга. Гости затравленно озирались и хотели было уйти. Человеку в косматой шапке это не понравилось. Он вдруг вскочил и принялся махаться кривой турецкой саблей, вмиг оборотя трапезную в покойницкую. После этого он обнял застывшую от ужаса барышню, и бережно сложил её на скамью…
Рассудок Малыша чуть не помутился от такого видения! Но в этот момент они приехали на постоялый двор.
Всё было тихо. Мирной татарин свой намаз творил, не подымая глаз.
Петрович внес за Малышом погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался Малышу нужен. Хозяин же стал говорить с провожатым на каком-то гортанном горском наречии.
Ничего было понять невозможно, кроме того, что хозяин выказывал гостю всяческое уважение.
Поутру, отправляясь в путь, Малыш решил что-нибудь подарить их попутчику. Зная, что вера не позволяет горцам употреблять вино, он достал из сундука прекрасный нож и вручил его спасителю.
– Помилуй, батюшка! – сказал Петрович. – Зачем ему твой нож? Он его продаст тут же, или пуще – кого зарежет!..
– Это, старинушка, уж не твоя печаль, – сказал бродяга. Твой господин делает мне подарок, его на то барская воля, а твоё холопье дело не спорить и слушаться.
– Бога ты не боишься, разбойник! – отвечал ему Петрович сердитым голосом. – Ты видишь, что дитя ещё не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе: свой есть, да ещё два – за каждым голенищем, а четвёртый – на поясе.
– Прошу не умничать, – сказал Малыш своему дядьке.
– Господи владыко! – только простонал Петрович. – Нож! Дорогой! С перламутром!
Провожатый, впрочем, был весьма доволен подарком. Он проводил Малыша до кибитки и сказал с низким поклоном: «Спасибо, русский господин! Аллах наградит тебя за твою добродетель». Он пошёл в свою сторону, а Малыш отправился далее, не обращая внимания на досаду Петровича, и скоро позабыл о своем вожатом, да и о своём ноже в перламутровых ножнах.
Вскоре Малыш достиг пункта своего назначения. Это была крепость под началом коменданта Лиговского, человека худого достатка, но благородного предками, и даже, кажется, княжеских кровей.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.

Извините, если кого обидел
 

История про то, что два раза не вставать


ГЛАВА III
ЧЕРНОГОРСКАЯ КРЕПОСТЬ



Э,  эх,  эх,  ох,  ох,  ох
Чёрная галка,
Чистая поляна.
Ты же, Марусенька
Черноброва!
Что же ты не ночуешь дома?

Солдатская песня


Черногорская крепость была небольшой, офицеров служило при ней мало. Вместе с комендантом проживало и его семейство – жена и дочь. Артиллерийской частью заведовал немец Иоганн Карлсон, сразу не понравившийся Петровичу своей развязностью. Малыш, впрочем, ним сразу подружился, а проиграв ему сто рублей, подружился ещё больше.
Комендантская дочь, девушка лет осьмнадцати, круглолицая, румяная, с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, Малышу с первого взгляда не очень понравилась. Малыш смотрел на нее с предубеждением: Карлсон описал ему княжну Мэри, как все её тут называли, совершенною дурочкою.
Но потом княжна вошла в его сердце, как говорят у нас пииты «нарезом».
Он даже сочинил ей на случай стихи.
Переписав их, Малыш понес тетрадку к Карлсону, который один во всей крепости мог оценить произведения стихотворца. После маленького предисловия вынул Малыш из кармана свою тетрадку и прочёл ему следующие стишки:
 

Ты, узнав мои напасти,
Сжалься, Мэри, надо мной,
Зря меня в ей лютой части,
И что Малыш пленен тобой.

 
 – Как ты это находишь? – спросил Малыш Карлсона, ожидая похвалы. К великой его досаде, Карлсон, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня его нехороша.
 – Почему так? – спросил Малыш его, скрывая свою досаду.
 – Потому,– отвечал он,– что такие стихи достойны лишь Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают мне его любовные куплетцы.
 Тут он взял от него тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь самым колким образом. Малыш не вытерпел, вырвал из рук его тетрадку и сказал, что уж отроду не покажет больше ему своих сочинений. Карлсон посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим, –  сказал он, –  сдержишь ли ты своё слово: стихотворцам нужен слушатель, как старому князю  графинчик водки перед обедом. А кто эта Мэри, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не княжна? Да и верно, кому ещё тут писать».
  – Самолюбивый стихотворец и скромный любовник! – продолжал Карлсон, час от часу более раздражая Малыша,– но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками.
 – Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.
 – С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб молодая княжна ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серёг.
 Кровь Малыша закипела. «А почему ты об ней такого мнения?» – спросил он, с трудом удерживая свое негодование.
 – А потому,– отвечал он с адской усмешкою,– что знаю по опыту её нрав и обычай.
 – Ты лжешь, мерзавец! – вскричал Малыш в бешенстве, – ты лжешь самым бесстыдным образом.
 Карлсон переменился в лице. «Это тебе так не пройдет,– сказал он, стиснув Малышу  руку. –  Но сперва пошалим».
И они пошалили, а потом опять пошалили, и потом снова, и в итоге Малыш проснулся наутро с больной головой и вкусом медной ручки во рту.

Извините, если кого обидел 
 

История про то, что два раза не вставать

ГЛАВА IV

ПОЕДИНОК

 

 

Дуэли у нас были делом обыденным. Они перемежались
дружескими пирушками, да так, что молодые офицеры не завсегда знали,
обменялись ли они уже выстрелами или же ещё нет.

Граф Каменский

«В память турецкой войны 1828 г.»



Прошло несколько недель, и жизнь Малыша в крепости сделалась не только сносною, но даже и приятною. Часто, несмотря на опасность, он путешествовал по окрестностям. Спустясь в один из оврагов, называемых на здешнем наречии балками, Малыш как-то остановился, чтоб напоить лошадь; в это время показалась на дороге шумная кавалькада: несколько дам в чёрных амазонках, и полдюжины офицеров в неполковых в костюмах, составляющих смесь кавказского с нижегородским; впереди ехал Карлсон с княжною Мери.
В крепости верили в нападения горцев среди белого дня. Вероятно, поэтому Карлсон сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов: он был довольно смешон в этом геройском облечении. Высокий куст закрывал Малыша от них, но сквозь листья его он мог видеть все и отгадать по выражениям их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к спуску; Карлсон взял за повод лошадь княжны, и тогда Малыш услышал конец их разговора:
– И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе? – говорила княжна.
– Что для меня Россия! – отвечал ее кавалер, – страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь – здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами... А ведь я страдал за свободу черни, и не будь моё сердце так горячо, не задавался ли я вопросом: «Можешь выйти на площадь? Смеешь выйти на площадь?..»
Княжна покраснела.
Лицо Карлсона изобразило удовольствие.
«Ишь», – подумал Малыш, – «Пара серёг. Каков сам-то!»
Карлсон продолжал своё:
– Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и если бы бог мне каждый год посылал один светлый женский взгляд, один, подобный тому...
В это время Малыш ударил плетью по лошади и выехал из-за куста.
– Mon Dieu, un Chechenien!.. – вскрикнула княжна в ужасе. Чтоб её совершенно разуверить, я отвечал по-французски, слегка наклонясь:
– Ne craignez rien, madame, – je ne suis pas plus dangereux que votre cavalier.
Она смутилась не то от своей ошибки, не то от дерзкого ответа. Малыш желал бы, чтоб последнее его предположение было справедливо. Карлсон бросил на него недовольный взгляд.
На следующий день княжна сама завела с Малышом разговор о Карлсоне.
Она заговорила о людях, что страдают за своё желание нести свободу простому народу, и…
– Позвольте! – прервал её Малыш смеясь. – Это вы о Карлсоне? Да ведь его разжаловали за кражу подводы с вареньем из провиантских складов.
Княжна пошатнулась и убежала, прервав разговор.
Поутру к нему явился артиллерийский офицер с бумагою.
Это был короткий вызов или трест. То есть, картель.
Малыш сразу всё понял и отправился искать секунданта, но секунданта не нашлось – гарнизон был мал. Одни офицеры валялись пьяны, другие прятались от него. В итоге Малыш явился к утёсу на крепостной вал вместе с Петровичем, аттестуя его как «доброго малого».
Они встали на узкую площадку рядом с откосом и стали целить друг в друга.
Пистолеты ахнули одновременно, и когда белый плотный дым рассеялся, Малыш увидел, что стоит на парапете крепости один.
Был ли Карлсон? Может, никакого Карлсона и не было.
Тело так же не нашли, как ни искали. Будто улетел куда-то Карлсон, скрылся из глаз и по-прежнему теперь подсматривал за Малышом.
В тот же вечер Малыш на прогулке ехал возле княжны; возвращаясь домой, надо было переезжать горную речку вброд. Малыш взял под уздцы лошадь княжны и свел её в воду, которая не была выше колен; они тихонько стали подвигаться наискось против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, не должно смотреть на воду, ибо тотчас голова закружится. Как нарочно, Малыш забыл об этом предварить княжну. «Мне дурно!» – проговорила она слабым голосом... Малыш быстро наклонился к ней, обвил рукою её гибкую талию. «Смотрите наверх! – шепнул он ей, – это ничего, только не бойтесь; я с вами». Ей стало лучше; она хотела освободиться от его руки, но Малыш еще крепче обвил её нежный мягкий стан; его щека почти касалась её щеки; от неё веяло пламенем. И всё заверте…
– Или вы меня презираете, или очень любите! – сказала она наконец голосом, в котором были слезы. – Может быть, вы хотите посмеяться надо мной, возмутить мою душу и потом оставить. Это было бы так подло, так низко, что одно предположение... Ваш дерзкий поступок... я должна, я должна вам его простить, потому что позволила... Отвечайте, говорите же, я хочу слышать ваш голос!..
В последних словах было такое женское нетерпение, что Малыш невольно улыбнулся; к счастию, начинало смеркаться. Он ничего не отвечал.
– Вы молчите? – продолжала она, – вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам сказала, что я вас люблю?..
Она ударила хлыстом свою лошадь и пустилась во весь дух по узкой, опасной дороге; это произошло так скоро, что едва мог Малыш её догнать, и то, когда она уж она присоединилась к остальному обществу.
Но вечером жизнь Малыша омрачилась явлением Карлсона.
Карлсон явился в крепость весь помятый и обтёрханный. Он, видимо долго катился по склону, будто медведь, упавший с воздушного шара. В Тифлисе, говорят, заезжие циркачи надували монгольфьер тёплым воздухом и заставляли медведя летать, да ничем хорошим это не кончилось.
С Малышом он более не разговаривал, и всё общение их свелось к молчаливой игре в карты и такое же молчаливое распивание кизлярки.
Чтобы хоть как-то разнообразить свою жизнь, он решил просить у батюшки благословения на брак с княжной, но тот только выбранил его в ответном письме, да хотел примерно наказать его дядьку за то, что тот не доглядел за дуэлью. «А ведь ты мог, – писал он Петровичу, – скотина, засесть с ружьём где-нибудь в кустах, и метким выстрелом поправить дело, чтобы этот гадкий Карлсон не докучал более моему сыну».
Малыш не мог несколько раз не улыбнуться, читая грамоту доброго старика. Отвечать батюшке Малыш был не в состоянии, и написал лишь матушке: «Душа моя рвётся к вам, ненаглядная маменька, как журавль в небо. Ещё хочу сообщить вам — дислокация наша протекает гладко, в обстановке братской общности и согласия. Смотрим на горные вершины, что спят во тьме ночной, и ни о чём не вздыхаем, кроме как об вас, единственная и незабвенная моя маменька. Так что, вам зазря убиваться не советуем — напрасное это занятие.
И поскольку, может статься, в горах этих лягу навечно, с непривычки вроде бы даже грустно».

Но с той поры положение его переменилось. Мэри почти с ним не говорила и всячески старалась избегать его. Мало-помалу приучился Малыш сидеть один у себя дома.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.

Извините, если кого обидел</font></p>