May 19th, 2012

История про то, что два раза не вставать

Один из самых интересных и совершенно неизученных мотивов в русских дневниках и мемуарах – мотив предательства.

Дело в том, что предавались не только люди или идеалы, предательство ощущались по отношению к творчеству и чужим ожиданиям.

Изменился общественный уклад, и было совершено множество отказов от старого мира и тех присяг, которые, явно и неявно, давали ему люди. Отказывались от обязательств перед Богом и старой властью, перед сословием и чином, перед прочими правилами жизни. Создавались новые правила, от которых отказывались тоже, и к концу двадцатых возникло множество коммунистов, которые говорили о предательстве прежних идеалов Революции точно так же, как они говорили о предательстве Революции теми, кто начал НЭП.

Собственно, формулировалось само понятие «предательства» как термина.

Лидия Гинзбург в декабре 1931 года есть такая запись: «Шкловский приезжал в начале декабря. Я его не видела. Он всё ещё не ходит в «квартиру Гуковского», а я кончала роман, и у меня не хватило ни времени, ни энергии, ни добродушия его разыскивать. Он позвонил только один раз, поздно вечером, и говорил со мной необыкновенно охрипшим голосом. Сказал, что назавтра приглашён к Груздеву и Ольге Форш.

– Нельзя ли вас оттуда извлечь?

– Попробуйте сообщить туда, что вы умираете.

– Я позвоню и скажу, что я умираю и без вас не могу умереть спокойно.

На другой день я играла в покер и не позвонила».

И далее:

«Шкловский стал говорить Вете что-то такое про Тынянова. Вета прервала:

– Мне надоело, что вы предаёте Юрия и всех… Вы обожаете неудачи ваших друзей…

– Разве? – он задумался. – Действительно, Юрия предаю. Борю? – тоже предаю.

– Гинзбург предаёте?

– Гинзбург, – он поморщился, – предаю немножко.

– Меня предаёте, сказала Вета, – я знаю, вы говорите всем: нехорошо живёт Вета, скучно живёт…

Прощаясь, он сказал ей:

– Передайте Люсе, что я её очень люблю и предаю совсем немножко».[i]

Вета, что упоминается здесь – это Елизавета Исаевна Долуханова (1904 – 1938?). Она родилась в Тифлисе, считала себя армянкой, а своим родным языком – русский. В начале двадцатых годов Елизавета Долуханова переехала в Петроград. Осенью 1924 года поступила на ВГКИ (Высшие государственные курсы искусствоведения (ВГКИ) при Государственном институте истории искусств).

 Дмитрий Устинов замечает: «По-видимому, непосредственные духовные интересы Е. И. Долухановой не лежали в сфере науки, поэтому в строгом, формально-научном смысле она не принадлежала к числу младоформалистов (как некому научно-корпоративному единству), однако нет сомнения, что она играла заметную (и своеобразно колоритную) роль в их бытовой жизни, осмыслявшейся и обыгрывавшейся самими младоформалистами как “дело культуры (литературы)”».[ii] Но только доверять её пересказанным словам, и словам, пересказанным ею нужно с осторожностью. Елизавета Исаевна была чрезвычайно одарённым человеком, и прирождённым сочинителем: сама Гинзбург пишет: “<...> максимально словесный человек, какого мне пришлось встретить, – Вета. У нее <...> совершенно непроизвольная, замкнутая и эстетически самоценная речевая система. У людей, просто хорошо говорящих, то, что хорошо в их разговоре, падает на отдельные выражения, в большей или меньшей степени заполняющие речь. Такие словесные люди, как В<иктор> Б<орисович Шкловский> и Вета, выразительны сплошь, вплоть до а, и, что, когда. <...> Шкловский закрепил особенность своей устной речи в речи письменной. Система Веты, к сожалению, не дойдет до потомков. Я не стала бы уговаривать её писать. Уже в своих письмах она гораздо ниже, чем в разговоре. <...> “В жизни” она мгновенно переваривает, встряхивает и ставит на голову всякую литературность, которая еще стояла на ногах».

Устинов дальше отмечает: «Впрочем, при чтении многочисленных отзывов Гинзбург о Вете нужно учитывать особый, “романический” характер их личных взаимоотношений».

Дальнейшая судьба Долухановой была трагична. Мариэтта Чудакова замечала: «Со слов нескольких современниц нам известно, что в середине 1930-х годов Елизавету Исаевну Долуханову, в то время – уже жену художника В. В. Дмитриева, вызвали в НКВД и предложили стать осведомительницей («У Вас бывают в гостях такие люди!.. Приглашайте почаще, побольше...»). Ища мотива для отказа, она сказала, что у них маленькая квартира. «Пусть это Вас не беспокоит – с квартирой мы поможем!» Ее вызывали несколько раз». Неизменно отвечавшая на предложения о секретном сотрудничестве отказом, Е. И. Дмитриева была арестована 6 февраля 1938 года. Погибла в тюрьме в 1939 году».[iii]

Но дело в другом – все эти истории в литературной среде многажды обкатывались, эпизод, случайно обороненная фраза становились фрагментами литературного текста, и решительно непонятно, что там происходило на самом деле. Особенно в тот момент, когда в мемуары проникает изящная сцена, заканчивающаяся пуантом.

Шкловского много раз упрекали в предательстве – все дело в том, что в двадцатые годы он двигался с очень большой скоростью. Часто конструкции, которым он служил, устаревали и исчезали так быстро, что упрёки в предательстве раздавались уже после того, как истлели их обломки.

Менее всего люди прощали обманутые ожидания.

Шестью годами раньше, 7 июля 1925, Гинзбург пишет Борису Бухштабу из Одессы: «…мы с Москвой на этот раз не поладили. – Она встретила меня обычной теснотой, не совсем обычным отъездом (на аэроплане) Виктора Борисовича и совершенно необычайной, провокационной, температурой.

На все это я ответила дурным настроением и дурным самочувствием, не говоря уже о недостаточной огнеупорности…

А впрочем... а впрочем... Шкловский писал друзьям о русских друзьях и о Петербурге; спрашивал, починен ли провал в мостовой против “Дома Искусства”. Сейчас Шкловский, живя в России, обходится без Петербурга, без друзей и без “Дома Искусства”, и даже без истории искусства; у него жена и ребенок, и в Москве ему платят 400 руб<лей> за редактирование так называемого “Красного Синего Журнала”[1] .

Если ты скажешь, что каждый из нас может подобным образом свернуть в сторону, я возражать не стану; если ты скажешь, что это скверно, я отвечу, что это безразлично.

Несущественно, любит ли человек два года, пять лет или десять. Существенно то, что мы в течение двух недель любим до гроба; что мы “никогда не прощаем” неприятность, которую забываем в полтора часа, что мы “порываем навеки” тогда, когда миримся через сутки. Вот на чем познается условность времени и неисчерпаемость переживания.

Иуда Искариот продал Христа за 30 серебряников; Виктор Шкловский продал Институт за 40 червонцев. Надеюсь, если мы вздумаем продавать друг друга, мы не сделаем этого бесплатно, а пока что будем переживать Вечность в течение летних каникул. Вообще – “тут может быть два случая” и стоит ли из-за какого-то паршивого “Синего Журнала” заранее волноваться!

Кроме того, надо быть хорошим до тех пор, пока это возможно. Быть хорошим куда приятнее, чем быть скверным. Не изумляйся – это я только всего продолжаю наш старый разговор, начавшийся между Биржевым мостом и Дворцовым.

Пожалуйста, Боренька, не вздумай сделаться сволочью к моему возвращению. Во-первых, это будет покушение с негодными средствами. Во-вторых... я отлично знаю, как может стошнить человека от собственного благонравия, но, честное слово, это еще лучше, чем когда тошнит от всего другого прочего.

Ул. Баранова д. 6 кв. 6[iv]».

Со Шкловским в Москве действительно было сложно увидеться – он постоянно ездил в творческие командировки. Одна из них, как раз с путешествием на аэроплане, описана в «Третьей фабрике».

«В 1929 году друг Шкловского, не писавший прозы, - писал Борис Фрезинский в эссе «Скандалист Шкловский» - Б.М.Эйхенбаум утверждал в книге «Мой современник»[2]: «Шкловский совсем не похож на традиционного русского писателя-интеллигента. Он профессионален до мозга костей – но совсем не так, как обычный русский писатель-интеллигент… В писательстве он физиологичен, потому что литература у него в крови, но совсем не в том смысле, чтобы он был литературен, а как раз в обратном. Литература присуща ему так, как дыхание, как походка. В состав его аппетита входит литература Он пробует ее на вкус, знает, из чего ее надо делать, и любит сам ее приготовлять и разнообразить».

Бенедикт Сарнов в емкой статье «Виктор Шкловский до пожара Рима» вспоминает свой разговор со Шкловским в начале 1960-х годов, свои жалобы как раз на то, что «время виновато», и сокрушительный ответ Виктора Борисовича: «Понимаете, когда мы уступаем дорогу автобусу, мы делаем это не из вежливости». Образ, что и говорить, производит впечатление, но, если бы все так боялись автобуса, он бы никогда не сделал перерыва в своих безжалостных наездах на нас…

Потом Шкловский старался держаться на плаву, писал свои не задерживаемые цензурой книги и откликался на чужие. При его темпераменте и остром уме это не всегда бывало легко – скажем, пылко хвалить в газете фильм Чиаурели «Клятва», воспроизводящий историю, фальсифицированную Сталиным.

Шкловскому повезло – его не арестовали; в 1939 году он даже получил орден Трудового Красного знамени – это надо было заслужить. И все же орден – далеко не вся правда о Шкловском. В страшные годы террора «в Москве был только один дом, открытый для отверженных», – таково дорогого стоящее признание в «Воспоминаниях» Н.Я. Мандельштам, оно – о доме Шкловского. Исключительно сердечно, что ей в общем-то не свойственно, пишет Н.Я. о Василисе Георгиевне Шкловской…И еще одно важное свидетельство вдовы Мандельштама о времени террора: «Шкловский в те годы понимал всё, но надеялся, что аресты ограничатся “их собственными счетами”. Он так и разграничивал: когда взяли Кольцова, он сказал, что это нас не касается, но тяжело реагировал, если арестовывали просто интеллигентов. Он хотел сохраниться “свидетелем”, но, когда эпоха кончилась, мы уже все успели состариться и растерять то, что делает человека свидетелем, то есть понимание вещей и точку зрения. Так случилось и со Шкловским».[v]

Несмотря на ордена и Государственную премию, наиболее известные книги Шкловского оставались под гласным и негласным запретом. В списках цензуры, в частности значится: «528. Сентиментальное путешествие: Воспоминания 1917-1922 гг. – М.; Берлин: Геликон, 1923. – 391 с.

Список № 5 (Таллиннский список.1945 г.). Возвр.: Приказ № 197. 13.02.1958. ВП-1960.

Книга включает две части: “Революция и фронт” и “Письменный стол”. Цензурные претензии (помимо факта совместного советско-эмигрантского издания) вызвала первая часть: сцены расстрела рабочих в Петрограде, протестовавших против разгона Учредительного собрания в январе 1918 г., эксцессы “красного террора” (“каждого убивали на месте”), самосудов толпы и т.д.; помимо того, упомянут Федор Раскольников. Значительное внимание уделено издательству “Всемирная литература”, созданному в 1918 г. в Петрограде А.М.Горьким, и его сотрудникам, в частности, Блоку и Гумилеву. О расстреле Гумилева и смерти Блока, пришедшихся на август 1921 г., Шкловский пишет так: “Умер Гумилев спокойно (!-А.Б.). Блок умер тяжелей, чем Гумилев, он умер от отчаяния”, призывая затем: “Граждане, бросьте убивать! Уже люди не боятся смерти! Уже есть привычки и способы, как сообщать жене о смерти мужа” (с.336).

529. Ход коня: Сборник статей. – М.; Берлин, Геликон, 1923. – 206 с.

Список № 4. М., 1950. Св. список – 1961. Св. список – 73. Возвр. – ВП-1991.

Сборник эссе на различные темы литературы и искусства. Среди персонажей – Адриан Пиотровский, Вс.Мейерхольд, Сергей Радлов, Юрий Анненков».[vi]

 

Возвращаясь к правке и перемене смысла при ней, то есть, предательстве изначального текста, лучше завершить рассуждение цитатой из самого Шкловского:

«Когда-то я по заказу написал статью для «Правды». Критик Лежнев[3] (ныне покойный), который ведал отделом литературы и искусства, статью очень похвалил и при мне начал править. Долго правил. Перечёл и сказал: «Так. Теперь получилось говно. Но это еще не то говно, которое нам нужно». И продолжал править».



[1] Дмитрий Устинов в примечаниях к первопубликации этого письма замечает: «Имеется в виду двухнедельное, иллюстрированное, литературно-художественное и научно-популярное издание “Красный журнал”, выходившее в 1924-1925 гг. в Москве. В 1925 г. с 3-го по 9-й номер (февраль-май) заведующим редакцией этого журнала значился В.Б. Шкловский. Сарказм Гинзбург относит адресата к “бульварному” тонкому иллюстрированному “Синему журналу”, выходившему в Петербурге (Петрограде) с 1910 по 1918 г.: для людей, воспитанных на культуре символизма, упоминание этого издания служило чуть ли не нарицательным обозначением мещанской пошлости».

[2] Тут, в публикации ресурса «Букника» 21.11.2008 какая-то путаница – книга Б. Эйхенбаума, ныне изданная, называется «Мой временник», и Эйхенбаум не писал прозы, если, конечно, не считать Маршрут в бессмертие (Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова), что хоть и биографическая, но всё же проза.

[3] В то время на слуху была два литературных псевдонима «Лежнев»: один принадлежал Абрам Зеликовичу (Захаровичу) Горелику (1893, п. Паричи Бобруйского уезда, – 1938, Москва), литературный критик. По образованию медик, в 1922 году окончил в Екатеринославе (ныне Днепропетровск) медицинский институт. Теоретик литературной группы «Перевал» (до ее роспуска в 1932 г.). Противопоставлял теории «социального заказа» и «техницизму» лефовцев идею слияния идеологии и искусства. Выступал за «моцартианство» творчества, в противовес «сальеризму». Выдвинул лозунг «нового гуманизма». Арестован в 1938 году и расстрелян.

Другой Лежнев был литературный критик Исай Григорьевич Альтшулер (1891, Николаев, Херсонская губерния, – 1955, Москва). Он родился в богатой ортодоксальной еврейской семье, но в 1906 году вступил в РСДРП. В 1910 году уехал в Цюрих и окончил там философский факультет Цюрихского университета. В годы гражданской войны заведовал отделом в газете «Известия». Лежнев выступал в нем и как один из идеологов русского национал-большевизма (расценивавшего большевизм как почвенно-русскую мессианскую силу, отвечающую государственно-национальным интересам России). В журнале наряду с другими сотрудничали ассимилированные (см. Ассимиляция) евреи В. Богораз (Тан), В. Лидин, Я. Лившиц (1881 — ?), О. Мандельштам, Б. Пастернак, И. Эренбург, О. Хвольсон (1852–1934). Булгаков вывел Лежнева в «Театральном романе» под именем Рудольфи. Потом Лежнев был выслан из СССР, но работал в советском торгпредстве в Берлине. В 1930 вернулся и в 1935–39 работал заведующим отделом литературы и искусства газеты «Правда», жёстко проводя при этом политику партии в области культуры. Позиционировался как специалист по творчеству Шолохова. Избежал арестов и обвинений в космополитизме. Именно он и имеется в виду в истории, рассказанной Шкловским.



[i] Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. – СПб.: Искусство-Спб, 2002 СС 414-415.

[ii] Д. В. Устинов в примечании к публикации писем Л. Я. Гинзбург к Б. Я. Бухштабу (Новое литературное обозрение, 2001, N 49) пишет: « В анкете для поступающих, в графе “национальность”, Е.И. Долуханова указала: “армянка, родной язык русский” (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 692 (личное дело Е.И. Долухановой). Л. 1).

[iii] Чудакова М. О. Осведомители в доме Булгакова в середине 1930-х годов // Седьмые Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995-1996. С. 449-450.

[iv] Л. Я. Гинзбург. Письма Б. Я. Бухштабу (подготовка текста, публ., примеч. и вступ. заметка Д. В. Устинова). «НЛО» 2001, №49 .

[v] Каверин В. А. Эпилог: Мемуары – М.: Моск. Рабочий. 1989, с.42.

[vi] Блюм А. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917-1991. Индекс советской цензуры с комментариями. - СПб, 2003. с.197.