February 19th, 2012

История про то, что два раза не вставать

Я вот вам про Шульмана расскажу. Того самого, которому какие-то негодяи надавали по голове и теперь он лежит в больнице.
Я вам про Шульмана расскажу не просто так, а для того, чтобы вы понимали, что за каждым тактим случаем стоит живой человек, а не какая-то дурацкая общественная функция типа "борец с рейдерами".
Это очень важно понимать, что в итоге всегда живой человек, а не функция.
Нравился мне Шульман. Много лет назад, пока мы не познакомились, я  никак не мог с ним раньше встретиться. В разных домах мне говорили: «Подожди, не уходи, вот еще десять минут, и придет Шульман!» Или же мне говорили: «Что же ты опоздал!? Шульман только что ушел, если ты сейчас посмотришь в окно, то еще его увидишь!»
И я высовывался в окно, добросовестно вытягивал шею, но видел только стену снега или струи дождя.
А однажды, на каком-то бестолковом мероприятии, на конференции или съезде бывших тогда в силе писателей, литератор Бочёнкин, сидя рядом в автобусе, толкнул меня локтем в бок – вот, смотри, Шульман. Я ударился лбом о стекло и опять не увидел ничего – только слякоть и несколько смазанных фигур.
Между тем, Шульман определенно существовал. Это я знал наверняка и потому еще что, девушка, по которой я вздыхал, была увезена Шульманом куда-то, а другая моя знакомая говорила:
– Знаешь, к нам вчера пришел Шульман и пел. Знаешь, он пел, он пел, как... Как викинг!»
И я представлял себе рыжебородого викинга, размахивающего мечом, а другой рукой обнявшего носовое украшение своей стремительной ладьи. Итак, Шульман, существовал на самом деле, в чем я потом и удостоверился. Он оказался высок, светловолос и, действительно, имел нордические черты.
Но, главное, он был интересен.
Учился он в Тюбингине. Мне понравилась его мысль, что у каждого иностранного слова, пришедшего к тебе, должны быть мать и отец – обстоятельства и история рождения. Я не помнил, что за слово он приводил как пример, но он хорошо рассказывал о бензоколонке, сидя на которой в ожидании машины, он учил словарь. И вот, слово было выучено именно там и накрепко связывалось с людьми, которые окружали Шульмана, везли его куда-то и говорили с ним. И это было правильно, потому что слова чужого языка, если они не всыпаны тебе в младенческую память, приходят не просто так. Они всегда имеют не только собственное значение, но и собственную историю, припасенную именно для тебя. А раз у слова есть собственная жизнь, значит, оно имеет родителей.
На всяких международно–германских литературных мероприятиях Шульман был что-то вроде Cherry on the Top.
Всем немцам он читал свое эссе о времени, которое, в отличие от эссе какой-то неизвестной девушки не получило премии в пятьдесят тысяч марок.
А потом мы сидели ночью за столом в какой-то ужасно запущенной квартире посреди Вены и вели разговор о Послании и образе Бога – типа о книге пророка Иезикиля. История про то, что можно вставить в раздел о бессмыссленности получении героем сокровища – история про три желания и колбасу. История бродячая, а приз в ней в том, что стали они жить-поживать да добра наживать.
Что-то было важное в этой истории с супругами, но я забыл эти обстоятельства.
Шульман написал книжку о Набокове – мне эта книжка не нравилась. Меня она не раздражала, а вот моего приятеля раздражала ужасно. Когда я намекнул ему, что Шульман любит Набокова, вот и говорит о нём, он начал топать ногами:
– Набоков – это такой писатель, по поводу которого всяк имеет что сказать.
Но я не стал спорить, потому что имел, что сказать, но книги про Набокова не написал.
Ещё я  с Шульманом ругался как велосипедист с велосипедистом - потому что я велосипедист осторожный, а он какой-то стремительный.
Но пострадал он не от велосипеда, а от каких-то упырей.
А когда ночь текла по Вене мы говорили  о том, что в «Пнине» сцена с чашей в раковине – на самом деле «моление о чаше». Моление о том, чтобы пронесло. Пронесло не чашу, а как раз наоборот, её исчезновение. Старый, беззубый Пнин... Человеческий вариант Набокова. И я, малосентиментальный вобщем-то человек, чуть не плакал, читая это место. Перечитывание «Пнина» было сродни расчесыванию раны. Тут уже не замечаешь ошибку Пнина, когда он слову logika сообщает «она» и «её» – «her».
Мог бы рассказать, что в Pale fire на странице 63 написано «not text, bat texture». Нет, про это, кажется мы в Москве уже говорили.
А роман Айрис Мэрдок «Черный принц» вызывал у меня все время ассоциацию с «Лолитой» Набокова. Шульман говорил, что прочитал «Черного принца» когда болел скарлатиной в армии, и этот роман произвел на него просто-таки физиологическое впечатление. В смысле – потряс. И, говорил Шульман,  роман Мэрдок замечательный, хотя в нем досказано и объяснено то, что, может быть, не надо было досказывать и объяснять.
Я так не думал, но сейчас я о другом.
Чтобы два раза не вставать, я вот что скажу - за каждой гражданской позицией стоит живой человек. Он не единица из криминальной статистики, и не один из поводов к сетевым спорам.
Человек живой. И это человека бьют по голове  и он вместо того, чтобы держать новорождённого сына на руках, лежит в больнице.

Извините, если кого обидел