January 25th, 2012

История, чтобы два раза не вставать

Ах, учитель, я пишу книгу о тебе - безо всякой уверенности, что она нужна кому-то, кроме меня.
Учитель, сегодня, 24-го твой день рождения, и меня всегда веселило, как про мёртвых говорят "сегодня бы ему исполнилось". Особенно, если счёт идёт за сотню.
А тебе, учитель, исполнилось бы 119.
Это всё цифры неправильные, глупые.
Я написал меньше чем нужно, потому что вместо меня говорили чужие статьи - их голос похож на голос сгоревшей бумаги, что ещё сохраняет форму - и чёрные буквы проступают на серебряных листах. Эти тексты нужно бы выбросить из повествования, потому что обычному читателю они скучны, а филолог их уже отксерокопировал в заграничной стажировке.
Но мне жаль их, как тысяч бумажных книг моей библиотеки, которых никто больше не будет читать - даже я сам.
Поэтому я написал больше, чем нужно - пятьдесят два листа, и это тоже глупые цифры, а число не умнее.
Жизнь становится угрюма, и я начал по другому смотреть на те вещи, о которых писал с такой лёгкостью в первых главах.
Литература становится мёртвой в тот момент, когда приходят исследователи.
В тот момент, когда биографические книги продаются лучше, чем проза тех людей, о которых они написаны.
Я похож на Чаадаева из романа твоего близкого друга - и этот Чаадаев, как ты помнишь, мнишь, кричал "Добро пожаловать в город мёртвых".
Литература пойдёт иным чередом, другим направлением - так же как меняла своё русло Клязьма. Старое зачахнет, как чахли города, когда мелела Ока.
Вода остаётся, но перераспределяется, меняя ландшафт.
Я написал не биографию, а роман. Впрочем, так многие сейчас делают.
Вместо биографий пишут не то что романы, а памфлеты.
Ты бы порадовался - не мне, а устройству мира. Учеников у тебя полно, и все знатнее меня.
Но ты придумал модель биографии, лекало, по которому скроены сейчас сотни судеб успешных продавцов букв.
Это очень хорошо. И мне, научившемуся без восторга и без снисходительности относиться к спорным моментам
твоей биографии остаётся лишь одна заочная благодарность.

Ну, и чтобы два раза не вставать - наваливается на меня странный студенческий праздник. День сентиментальности. Будет день, будет и пища.

Извините, если кого обидел

История, чтобы два раза не вставать

Я принялся рассматривать мороз из окна.
Из окна мороз выглядит гораздо лучше.
Прочитал статью Ваганова о гибели черновиков. Ваганов - хороший, а статья путаная и бестолковая.
Кстати, нет ли среди вас человека, живущего в Калуге?


И, чтобы два раза не вставать, вот традиционный текст сегодняшнего дня. Это конец одного рассказа, который я давным-давно написал для своих друзей, и с каждым годом он, увы, становится всё актуальнее.

...Он обернулся и посмотрел на нас. Мы молча вышли вон, на широкие ступени перед факультетом, между двух памятников, один из которых был Лебедеву, а второй я никак не мог запомнить кому.
На улице стояла жуткая январская темень.
Праздник кончался, наш персональный праздник. Это всегда был, после новогоднего оливье, конечно, самый частный праздник, не казённый юбилей, не обременительное послушание дня рождения, не страшные и странные поздравления любимых с годовщиной мук пресвитера Валентина, которому не то отрезали голову, не то задавили в жуткой и кромешной давке бунта. Это был и есть праздник равных, тех поколений, что рядами валятся в былое, в лыжных курточках щенята – смерти ни одной. То, что ты уже летишь, роднит с тем, что только на гребне, за партой, у доски. И вот ты как пёс облезлый, смотришь в окно – неизвестно кто из списка на манер светлейшего князя, останется среди нас последним лицеистом, мы толсты и лысы, могилы друзей по всему миру включая антиподов, Миша, Володя, Серёжа, метель и ветер, время заносит нас песком, рты наши набиты ватой ненужных слов, глаза залиты, увы, не водкой, а солёной водой, мы как римляне после Одоакра, что видели два мира – до и после и ни один из них не лучше. Голос классика шепчет, что в Москве один Университет, и мы готовы согласиться с неприятным персонажем – один ведь, один, другому не бысти, а всё самое главное записано в огромной книге мёртвой девушки у входа, что страдала дальнозоркостью, там, в каменной зачётке на девичьем колене записано всё – наши отметки и судьбы, но быть тому или не быть, решает не она, а её приятель, стоящий поодаль, потому что на всякое центростремительное находится центробежное. Чётвёртый Рим уже приютил весь выпуск, а век железный намертво вколотил свои сваи в нашу жизнь, проколол время стальными скрепками, а мы пытаемся нарастить на них своё слабое мясо, а они в ответ лишь ржавеют. Только навсегда над нами гудит в промозглом ветру жестяная звезда Ленинских гор, спрятана она в лавровых кустах, кусты – среди облаков, а облака так высоко, что звезду не снять, листву не сорвать, прошлого не забыть, холодит наше прошлое мрамор цокольных этажей, стоит в ушах грохот дубовых парт, рябят ярусы аудиторий, и в прошлое не вернуться.
«С праздником, с праздником, – шептал я спотыкаясь, поскальзываясь на тёмной дорожке и боясь отстать от своих товарищей. – С нашим пронзительным и беззащитным праздником».


Извините, если кого обидел