September 1st, 2011

История текущих вопросов

Сегодня все цитируют Тарковского о том, что вот и лето прошло - и ага. Некоторые замшелые люди бормочут, что и кончился месяц за № 8 - но это уже Plusquamperfekt. Известно, что  01.02 вспоминают Пастернака, а 01.10 - Пушкина, потому что он наступил, а роща отряхает.
Впрочем, полно и школьных причитаний.
Но я не об этом.
Придумал два сюжета для мистических рассказов, да только некуда и некогда.

И, чтобы два раза не вставать, я ещё хотел сказать о заметке Гридасова в OhenSpace.  Это очень примечательные наблюдения (то есть, конечно, аналогичные наблюдения сделали в разные люди ещё раньше).
То есть, давно сложился такой феномен переходного периода: как грибы плодятся сайты (и блоги), которые нужно наполнять содержимым. Содержимое берётся из той же Сети.
Писатели давно вопят о бесконтрольном тиражировании их текстов - но их уже устали слушать, тем боллее, что писателей у нас перепроизводство.
Теперь пришла пора вопить журналистам.
С журналистикой всё куда интереснее, чем с литературой.
Во-первых, она стремительно демократизировалась - и в области потребителей, и в области производителей.
То есть, когда Альбац кричала "Вон из профессии!" - это, на самом деле был крик ностальгический, крик утраты правил. Это зеркало одного судебного разбирательства, где обвиняемого спрашивали: "А какие доказательства того, что вы - поэт?"
Раньше для того, чтобы быть журналистом, нужно было иметь санкцию, а теперь санкция не нужна - только-то и всего.
Но за последние четверть века произошли радикальные изменения, как и с писателями - поставщиков контента стало больше, чем производителей. То же перепроизводство (Тут должна быть одна важная мысль о том, что когда поставщиков много, им нужно много контента, а уникального контента нет, и вот приходится копипейстить, или производить типовой контент - кстати, писатели с этим давно справились: впрямую они друг у друга не пиздят, но тексты производят совершенно типовые, как гамбургеры). Эту мысль, впрочем, я не додумал).
Есть ещё одна мысль - это неотвратимость перемен.
Заимствования типового контента, и вообще гибель авторского права - вещь неотвратимая. Это, как пишут в договорах - обстоятельства непреодолимой силы.
Бороться с воровством контента невозможно - глупее только борьба с порнографией. (Это, кстати, не значит, что я одобряю воровство - просто разница в том, что украть три рубля 25 октября 1916 года - это одно, а украсть их 25 октября 1917 - другое. Дело не в инфляции: очень эстетично соблюдать закон в эпоху перемен, не пиздить кресла из барских имений, но удивляться тому, что в тяжкую годину воруют в массовом порядке как-то не приходится. Это, как ни крути, свойство всех эпох перемен.


Извините, если кого обидел

История про ответы на вопросы

http://www.formspring.me/berezin

 

– Хотели быть начальником?
– Не очень. Самое тяжёлое быть начальником, когда у тебя есть подчинённые, и, одновременно, ты и сам подчиняешься вышестоящим начальникам – и вот когда ты между ними, то и верхние и нижние жить тебе не дают. Сверху спускают дурацкие указания, снизу не выполняют твои, вполне разумные. Только ты приструнил нижних, тебе уже надавали по шее сверху. В общем, быть средним звеном – занятие незавидное. Верьте мне, я пробовал.
Куда лучше быть командиром партизанского отряда, сотни анархистов или главой тоталитарной секты. Но тут у меня опыта нет. Да и желания, признаться, тоже.

***

– Вы хотели бы записаться на какой-нибудь курс похудения? – Ну, это было бы забавно. Да только такие вещи – как с кулинарными курсами и обучением танцам. Тут-то и и простор юмору и комическим рассказам. Но я-то знаю, что с похудением всё очень просто – нужно меньше есть и больше двигаться. Всё остальное – танцы вприсядку вокруг этого правила.
– У вас что-нибудь болит?
– Ну, разумеется.

***

– Вы говорили про ревность, и я подумала вот что: вам не кажется, что это просто физиологическое чувство?
– Тут я чуть-чуть прогну определение, чтобы сформулировать важную для меня мысль. Физиологическая ревность – это для меня ревность к физиологии, все эти смешные поиски мужчин в шкафах и шифрование телефонной книжки. Есть куда более острая ревность – в той любви, которая ещё длится, но ты знаешь, что она живёт своей жизнью, где давно нет тебя: она смеётся, плачет, вырастают дети, меняет работу, украли деньги на курорте, разбила машину, сын выиграл олимпиаду, на даче пожар... И во всём этом тебя нет.

***

– Вам не кажется, что бытовая забота (это когда вам всё гладят, подогревают и за столом повязывают салфетку), так вот, что такая забота – унижает?
– Я думаю, что тут беда, если начинается счёт: мы вам брюки погладили, а вы нам за это туфли купите. И этот счёт идёт днём и ночью – тут, конечно, беда. А если есть какая-то спокойная договорённость – так совет да любовь. Унизительно другое: я видел отношения людей, где кто-то испытывает рабскую покорность другому, такое, пожалуй, рабское наслаждение в бытовой заботе – вот это человеку может быть унизительно. Ответить сильным чувством он, к примеру, не может и всё глубже погружается в состояние неоплатного должника. Иногда за это дети ненавидят родителей – вот за эту заботу, за то единственное, что родители умеют воспроизводить. Тут вы правы – это унижает.
Но потом и вовсе становится опасным.

– Отчего вы так не любите людей? Или вы притворяетесь? Многие ведь притворяются хуже, чем они есть – из кокетства, суеверия или для того, чтобы неожиданно кого-нибудь поразить своей положительностью.

– Ну, я как раз некоторых людей люблю. Я просто к большим массам двуногих существ без перьев отношусь насторожённо. Сдаётся мне, что они форменные идиоты. Причём нет ничего опаснее и утомительнее, чем вести диалог с человеческой массой, а то и пытаться её улучшить. Да и окружающий мир – штука непростая. Умирающий писатель Астафьев написал: "От Виктора Петровича Астафьева. Жене. Детям. Внукам. Прочесть после моей смерти. Эпитафия. Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на прощанье". Имел, надо сказать, причины. Но про кокетство – наблюдение правильное, правда отчасти его сделал покойный филолог Михаил Бахтин, когда писал о карнавальной культуре. Культура эта сложная, не об ней речь, но желания богачей притвориться на время бедняками, желания знатных дам переодеться ветреницами (впрочем, тут нет особого превращения) – известны.
Тут, правда, игра, и всегда возможность вернуться обратно. Я видел в юности мальчиков из интеллигентных семей, что старательно учились ругаться матом (многие в этом преуспели), и пили какие-то чудовищные напитки, что брали не крепостью, а токсичностью. Потом маятник качнулся в сторону капиталистических ценностей и стало можно притворяться циничным и алчным.
Вот тут и было кокетство – я, дескать, умею вести дела, знаю счёт копейке, но если вы вглядитесь в мою душу, израненную тем злом, что я творю, отнимая эту копеечку у старух, то вы увидите там стихи Пастернака и Мандельштама. Если вы всмотритесь в то, что стоит за рейдерскими захватами, которыми я занимаюсь с печалью и неохотно, то обнаружите там музыку Шнитке и Губайдуллиной. В итоге выходила какая-то дрянь – ни Шнитке, ни Пастернака, ни трудовых миллионов. Срамота одна.
Стратегия "полюбите нас чёрненькими, а потом вы увидите, что мы вообще-то беленькие, и это открытие окрылит вас" – стратегия проигрышная. Так что у меня всё по-честному: восторга по поводу человеческого естества я не испытываю – божественного в нём мало, а звериного много.
Что не отменяет того, что божественное в нём есть.
Мало, но есть.

Извините, если кого обидел

История про ответы на вопросы

"Атлант МХМ 268"


Постановлением комиссии до чистке техникума исключён как «чуждый» Константин Розанов. По этому поводу считаю необходи­мым сообщить следующее: по происхождению он «чуждый». Отец его был чиновником, преподавал физику и математику в военном училище. Он умер в 1918 г., будучи уже на советской службе, членом профсоюза. Константину Розанову тогда было девять лет, отца своего он помнит смутно, После смерти отца он жил в Ленинграде на иждивении сестры Евгении, служившей в ряде советских органов, в частности в Административном отделе Петросовета, в нашем посольстве в Варшаве (куда выехала в составе всего посольства из Ленинграда)… и т.д.  В 192I году семья её, в том числе и Костя Розанов, переехала к брату в Одессу и жила там до 1923 года, на средства сестры, переводившей деньги семье по почте. С 1920 года, эти деньги переводил уже я, и таким образом, с января 1925 года Костя Розанов жил на моем иждивении. В конце 1923 года мать Кости Розанова умерла, и Костя в возрасте 12 лет, оставшись круглым сиротой, оказался не только моим иждивенцем, но и переехал ко мне в се­мью в Баку, где я служил в Красной Армии.

По поводу брата: от семьи оторвался в начале империалистической войны, когда был взят в качестве моториста (офицером не был). В годы революции демобилизовался и в ст. армии в Одессе. Когда Одесса стала красной, он связался с семьей и в 1925 год; эта семья (мать и двое детей) переехала из Ленинграда туда, в Одессу. Здесь брат работал в Р.К.И., в Губ.Профсовете и проч. организациях, пользовался довернем. Семья жила в Одессе отдельно от брата, причём отношение у него к семье было самое скверное.

Мать во всех письмах жаловалась на голод и на отсутствие элементарной заботы со стороны сына. Под конец у них наступил почти полный разрыв, и эта семья жила материально почти полностью на средства мои. Кроме того, мать прирабатывала гроши случайной работой.

Через 5 лет после смерти матери, и перевода Кости ко мне в семью в 1927 году, выяснилось, что старший брат, при котором Костя жил в составе семьи в течение 1½ лет (11-12 летним ребёнком), арестован за службу в белой армии  в 1919 году и сослан в Соловки.

Спрашивается: можно ли ставить в вину ребёнку 11 лет, что его мать переехала к старшему брату, в то время активному советскому работнику. Если даже мать знала (чего я не думаю) о скрывании сыном своего прошлого, виноват ли в этом ребёнок?

Наконец, служба в белой армии выявилась через пять лет после отъезда ребёнка из Одессы, где оставался этот брат, до 27 г. являвшийся Советским работником.

Во всяком случае, на ребёнке это полуторогодичное пребывание в Одессе никакого влияния в смысле политическом не имело.

Перед мною в 1923 году стояла дилемма: либо – 1) я должен был отказаться от помощи круглому сироте, бросить его на путь безпризорника, ханжески мотивируя это тем, что 12 лет назад его сделал «чуждый человек», либо – 2)я должен был неповинного в своём  происхождении 12-ти летнего ребенка, лишившегося «чуждого» отца в возрасте 9-ти лет, вырастить и сделать его полезным чле­ном Советского Общества.

Я принял второе решение и ни одной минуты в этом не раскаивался. Из сырого материала, в результате 9 лет непосредственной работы и 10-ти лет материальной заботы, мне удалось вырастить хорошего комсомольца, добросовестного в общественном,  деловом (учебном) и бытовом отношении.

Решение об исключении его из Техникума считаю ошибкой, вызванной недостаточно серьезным подходом к данному конкретному случаю, подходом формальным, а не диалектическим.

В самом деле,  что должно было бы лечь в основу определения социально-политической физиономии данного человека: то ли, что он до 9-ти лет рос в семье отца-чиновника, или, даже, до 12-ти лет – в семье старшей сестры - рядовой Советской сотрудницы (машинистки), или что  последние, наиболее сознательные годы, когда физически, идеологически и всячески, формируете я человек, - в возрасте от 12-ти до 21 года, - этот индивидуум растёт под руководством и самым тщательном наблюдении партийца (с февраля 1917-го года), бывшего красногвардейца, ныне Командира и Комиссар РККА, человека, который сам является не случайный элементом в Партии, а который проверен в условиях боев, партийного подполья, тюрьмы и т. д?

Я не вижу необходимости говорить о себе подробно, желающие получить обо мне сведения всегда могут сделать это без всякого труда. Но я хочу указать, что для меня вопрос о Косте РОЗАНОВЕ является не вопросом «родственной» заинтересованности, а вопросом партийного и общественного долга. Ибо я растил и воспитывал его так, как должен бы делать каждый, уважающий себя партиец, растил его на средства, которые получал за службу в Красной Армии, за службу Пролетарской Революции. Согласится с исключением Кости РОЗАНОВА из Техникума и ВЛКСМ – значит признать, что я свои энергию и средства, предназначенные службе рабочему делу, выбросил зря на белое дело.

Это, конечно вздор. И потому, не могу согласиться с серьезностью постановки вопроса об исключении.

Не могу признать себя, партийца и всю нашу общественность настолько импотентными политически, что тень бывшего чиновника, смутно сохранившаяся в памяти тогда 9-ти летнего ребенка, а теперь 21-го летнего юноши, окажется сильнее, чем 11-ти летняя работа в условиях пребывания  в семье партийца, командира Красной Армии, его среде, юношеских Советских организаций и т. д.

Костя РОЗАНОВ для меня не «родственник»|, а продукт моей долголетней работы. Поэтому не могу согласиться на уничтожении одним росчерком пера результатов этой работы.

 

ЧЛЕН ОБЛАСТНОГО КОМИТЕТА ВКП(б) – (ЦЧО),

ЧЛЕН ПАРТИИ С ФЕВРАЛЯ 1917-ГО ГОДА,

ВОЕННЫЙ КОМИССАР ТАНКОВОЙ ШКОЛЫ

(ШАУМЯН)

                     

2 Марта 1931г. Гор. Москва.