April 12th, 2011

История про юбилейный полтинник

Сегодня очень интересный праздник, хороший – потому что искренний, причём и тогда он был искренний, и сейчас это что-то вроде Нового года.
Правда при этом смотреть телевизор совершенно невозможно, потому что медиа устроены так, что в случае большого события надо сказать что-то оригинальное.
И среди телевизионных каналов начинается космическая гонка оригинальностей.
Новые тайны - это вновь открытые новые тайны космоса. ракет. космонавтов, Сталина и Берии, Королёва и Гагарина, новые тайны того как Гагарин сел, а потом встал. Новые тайны и новые очевидцы.
А ничего оригинального говорить не надо – и про МиГ-15 про Киржачом, и про прыжки с балкона, и про пистолет в бардачке космического корабля.
Но я-то этих людей понимаю – поставь надо мной какого начальника, испытаю то же ленивый бунт на коленях. Не захочешь, а сделаешь.
Одно хорошо – Черток жив и вполне бодр. Говорит связно, сидит в телевизоре как оправдание всему этому безобразию. Кремень образца 1912 года.
Пусть на него глянут, авось кому стыдно будет.


Извините, если кого обидел

История про Березина и Довлатова

Мы все живём рядом с общественно-значимыми людьми.
У Довлатова в «Чемодане» есть вот такой эпизод: «...Разговор, естественно, зашёл о литературе. Если Лена называла имя Гладилина, я переспрашивал:
– Толя Гладилин?
Если речь заходила о Шукшине, я уточнял:
– Вася Шукшин?
Когда же заговорили про Ахмадулину, я негромко воскликнул:
– Беллочка!..».
Так вот, писал мой далёкий друг уже своим друзьям: «... примерно по такой же схеме строился на вчерашне-сегодняшний разговор с Березиным про Живой Журнал, то есть, если я говорил:
– N*** (нет-нет, – имен не называем), то Березин восклицал:
– Ну, как же!!! N***!..
...Все это было интересно и познавательно, – иногда открывались совершенно неожиданные параллели. Разговор происходил за распитием Масандровских вин: сначала под бутылочку Мадеры, затем Муската белого, затем Мускателя розового... ...наутро я понял, что совершенно отвык от употребления десертных вин... А Березин поехал в Севастополь, – чтобы выкурить трубку на Графской Пристани».
Кто-то из хороших писателей старшего поколения, вот уж точно не помню – кто, рассказывал такую историю. Катаев, уже на излёте жизни, выступал на каком-то мероприятии, и начал рассказывать о Горьком. Но в какой-то момент рассказа что-то в нём переключилось, и он стал произносить вместо фамилии «Горький» – фамилию «Гоголь».
Так и звучало над залом «Гоголь мне как-то сказал...» и «Мы с Гоголем вышли на невский Проспект...». Кто-то решил поправить Катаева, но его одёрнули: ему – можно. Он и с Гоголем наверняка... Он – со всеми...
Эт созвучно с наблюдением того же Довлатова: «...В его мемуарах снисходительно упоминались – Набоков, Бунин, Рахманинов, Шагал. Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми. Например, *** писал: «…Глубкой ночью мне позвонил Иван Бунин»... Или: «На перроне меня остановил изрядно запыхавшийся Шагал»... Или: «В эту бильярдную меня затащил Набоков»... Или: «Боясь обидеть Рахманинова, я всё-таки зашел на его концерт»... Выходило, что знаменитости настойчиво преследовали ***. Хотя почему-то в своих мемуарах его не упомянули...».
На самом деле знаменитости – рядом.
Вот они – тут, сделай шаг, произнеси слово, и можно врать потомкам вечно.
Если доживёшь.


Извините, если кого обидел