April 3rd, 2011

История про начальника геологического управления

Заговорили об А., и я подумал, что молва к нему была жестока более, чем он заслуживал - его дело мне представлялось мне  тёмным, очень печальным. Однако к нему был приклеен небольшой, но заметный ярлык стукача, и, как мне рассказали, погибла его дочь, многие перешептывались, что вот она, расплата.
Жизнь наша состоит из тысяч злодейств, мелких и крупных, и одни общественность легко прощает, а на других концентрируется.
Этот процесс прихотлив и во многом непонятен. Да и само слово «стукач» мне вовсе не нравилось – им много разбрасывались, палили вхолостую и оттого боёк этого слова стёрся.
Но отвлёкшись от давно умершего человека я думал о самом механизме - отчего одним могут простить оговор, а другим - нет. Один мой родственник, человек, надо сказать, вовсе вне литературной среды, и присевший ещё в СЛОН говорил, что показания на допросе вообще для него не аргумент – «не оговорил никого? ну, мало били». И в моей голове срабатывает «обратный принцип Екатерины Второй»: лучше в десяти мучителях найти что-то доброе, чем пригвоздить к позорному столбу одного непричастного.
В ту пору многие оговаривали других, следователи садились на место подсудимых, и ряд исчезал – будто в гигантском «Тетрисе». И спустя много лет мы часто идём на поводу у ненаучности – «мог - значит сделал, логично - значит было».
Но я мизантроп, мне не нравятся люди в целом, и пуще - общественное мнение, что выносит приговоры безжалостно и небрежно и куда круче следователей и троек. Да, собственно, нам это писатель Даниэль доходчиво описал в известном рассказе. И душа моя сопротивляется этой лёгкости  - много всякого могло быть с человеком, а отчётность пожелтевших сводок и протоколов изобилует приписками, не меньше чем статистика социалистических удоев и успехов птицеводства. Может быть, может быть, а может быть что-то другое.
Собственно, в этот момент я рассуждал об одном персонаже, который у меня ткался из ударов по клавишам, домашней пыли и ночных звуков большого города.
Был он начальником геологического управления Дальстроя, и, разумеется, генералом внутренней службы. Сразу после смерти Сталина (и первой реорганизации Дальстроя) в отставке, потом тридцать лет прожил в Москве, ничем, кажется, не занимаясь. Что там у него было, как? Это никому не известно, воспоминаний нет.
А ведь как я напишу, так и будет. И не сказать, что я,  может, ночью спать не буду, но определённая боязнь написать роман «Чёрная металлургия». Что тогда делать?
Конечно, я всё-таки пишу прозу, а не биографическое исследование, и могу себе позволить шалости «там где документ заканчивается».
Но, чтобы надолго изменить образ человека, вовсе не нужно опираться на документ. Керенский всю жизнь оправдывался, что не бежал в женском платье, а бежал в мужском - но многие годы давнишнее острословие было непобедимо. Вот этого и стоило бы избегать.

Есть знаменитая статья   Оксмана «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых», впервые опубликованная анонимно в 1963 году в эмигрантском журнале «Социалистический вестник» № 5/6."  (Её перепечатал Журнал «Русская литература» 2005 в № 4, с. 161–163). Удивительно, что текст в Сети недоступен, удивительно.Стоп! Благодаря доброму m_bezrodnyj она тут есть.


Извините, если кого обидел