March 26th, 2011

История про нового Франциска

Новый Франциск, коли явится, должен проповедовать не птицам, но ботам.
Он должен разговаривать с ботами, и если вера его достаточно крепка, боты сами будут уничтожаться.
Но не все.
Оставшиеся будут платить десятину и помогать бедным.

Извините, если кого обидел

История про две жизни

 О! Сейчас мне по телевизору показывают фильм "Две жизни". Я как раз вспоминал его, потому что рассуждал о нём в книжке. "Был один советский фильм, суть которого я переиначил в своём воспоминании. Мне казалось что там, в начале шестидесятых годов, с круизного лайнера (здесь аллюзия на фильм «Бриллиантовая рука») на французскую землю сходят советские туристы. И вот в ресторанчике один из них, советский генерал, рассказывает историю своей жизни, не замечая, что его подслушивает официант. И мне казалось, что генерал был в молодости денщиком у будущего официанта, а потом их развела Гражданская война. Однако в настоящем фильме денщик был молодым офицером и пал жертвой розыгрыша в каком-то имении, но дело не в этом. Здесь очень интересная задача в области прагматики (если отвлечься от идеологии и идеалов). Например, понятно, что в 1916 году быть офицером лучше, чем денщиком.
А вот когда настал двадцатый год, и уже началась давка у ялтинского причала – лучше быть краскомом и бывшим денщиком.
Но понятно, что французскому официанту не грозит чистка и 1937 год. А вот красный командир крепко рискует – рискует он и попасть в котёл под Киевом. Однако в 1950 году генерал Советской армии живёт несколько лучше, чем официант в Ницце. Допустим, они оба Мафусаилы, и вот наступает 1991 год. И вот одинокому французскому официанту (или метрдотелю – должен же он расти) опять несколько лучше, чем одинокому отставному советскому генералу в его московской, а то и хабаровской квартире.
– Что? – ответил мне Синдерюшкин вопросом. – Что, брат, мы хотим? Хочется выжить и иметь кусок хлеба с маслом и никаких бомбёжек? Хочется ли преуспеть? Хочется ли прославиться? Это всё очень интересно в мечтаниях, да только никто их точно сформулировать не может. Например, вот тебе вариант не первый и не второй – судьба советского командарма в общем-то завидна: чёрная «эмка», белая скатерть в санатории имени Фрунзе, на груди горят четыре ордена, и – апоплексический удар за переполненным столом, пока чекисты медленно поднимаются по лестнице. Или пожить всласть, награбить и наесться, всласть натешиться девичьими телами в бандитском логове – а потом схлопотать пулю от немытых голодных ревкомовцев. При этом ревкомовцы останутся до смерти голодными – будут лежать в грязи под телегою, жевать промокший хлеб и думать про город-сад, потом получат свои срока и снова – в грязь под телегу, а потом на войне то ж, пока не пресечётся их жизнь, полная убеждений.
А можно лелеять мысль об удачном воровстве активов с ноября по июнь и бегстве в Европу, а то и в Америку... Но мы ведь понимаем, что такое Европа в восемнадцатом году. В Германии голод, вспыхивают то там, то сям революции. (Швейцария тогда, кстати, была небогатой и совершенно непривлекательной.) Ну ладно, сбежали в Америку, поднялись за десять лет и вложили активы в фондовый рынок. И прыг в Гудзон вниз головой с известного моста.
Было бы прилично и в Сербию, и родные купола горели бы среди белградских улиц. Однако ж и оттуда в 1945-м можно было уехать эшелоном куда подальше, а то и повиснуть в петле. То же касается и Харбина. В Аргентине можно попасть под раздачу Перону, по соседству – прочим диктатурам.
Можно осесть в Праге и стать рантье, но в 1947-м этой радости придёт конец, поскольку во второй половине XX века быть рантье можно только западнее Вернигероде. Да и судьба официанта или таксиста в 1940-м могла сложиться по-разному. Понятно, что французы особо не жаловали Сопротивление, но отчего не разделить судьбу Вики Оболенской?
Всё дело, конечно, в том, как именно доживать – как очутиться в скромной норке, мелком уюте, который нужно спасти от горячего дыхания истории-монстра?
– Это, – ткнул в меня пальцем Синдерюшкин, и ткнул как-то очень обидно, унизительно ткнул. – Это всё сны несчастного Бальзаминова, расплывчатая мечта Макара Девушкина. Это всё твоё смутное мандельштамовское желание спастись от века-волкодава под какой-нибудь иностранной шубой, потому что какое дело умирающему в девяностом году отставному генералу до былых заслуг. Нищета на его пороге и неправильные выборы в его жизни – лишь фантом.
– Ну а если за тобой пришёл голод или люди с ружьями?
– Если за тобой пришли люди с ружьями – то отчего же не перейти пограничную реку вброд? Или, если стало голодно, не сесть на лодочку и причалить к европейским берегам? Просто выбор этот не навечно, и определяет он конкретное спасение, от конкретных людей с ружьями, а не спасение навсегда. И у твоего («Почему моего? - опять обиделся я) парижского таксиста Газданова в «Призраке Александра Вольфа» есть такая история: «К шаху пришел однажды его садовник, чрезвычайно взволнованный, и сказал ему: «Дай мне самую быструю твою лошадь, я уеду как можно дальше, в Испагань. Только что, работая в саду, я видел свою смерть». Шах дал ему лошадь, и садовник ускакал в Испагань. Шах вышел в сад; там стояла смерть. Он сказал ей: «Зачем ты так испугала моего садовника, зачем ты появилась перед ним»? Смерть ответила шаху: «Я не хотела этого делать. Я была удивлена, увидя твоего садовника здесь. В моей книге написано, что я встречу его сегодня ночью далеко отсюда, в Испагани».  Сомерсет Моэм рассказывает эту историю, используя иные географические названия".

Извините, если кого обидел