March 11th, 2011

История о делании и не делании (давнишняя)

Самое главное в тот момент, когда ждёшь чего-то важного, не что-то делать, а кое-что не делать. Вот что написано по этому поводу давным-давно:
«Сейчас я накрою Джафара этим одеялом и прочту молитву.
А все вы, и Джафар в том числе, должны, закрыв глаза, повторять эту молитву за мной. И когда я сниму одеяло, Джафар будет уже исцелён. Но я должен предупредить вас об одном необычайно важном условии, и если кто-нибудь нарушит это условие, то Джафар останется неисцеленным. Слушайте внимательно и запоминайте.
Родственники молчали, готовые слушать и запоминать.
– Когда вы будете повторять за мною слова молитвы, – раздельно и громко сказал Ходжа Насреддин, – ни один из вас, ни тем более сам Джафар, не должен думать об обезьяне! Если кто-нибудь из вас начнет думать о ней или, что ещё хуже, представлять её себе в своём воображении – с хвостом, красным задом, отвратительной мордой и жёлтыми клыками – тогда, конечно, никакого исцеления не будет и не может быть, ибо свершение благочестивого дела несовместимо с мыслями о столь гнусном существе, как обезьяна. Вы поняли меня»?

Извините, если кого обидел

История (давняя) про старпёров

Вот интересно – «старпёром» я привык в детстве называть старшего пионерского вожатого, а многие считают, что это «старый пердун».
Нет, конечно, нам тогда казалось (не без оснований), что часть старших пионерских вожатых была пердунами, да ещё и старыми. Утончённые люди продполагали, впрочем, что аонятие восходит к star père – но, увы.
Я помню свой пионерский лагерь – и, сдаётся мне, это было ещё и видовое название.
Одна девушка, услышав это, сказала, что была всегда уверена, что «вожатый»; но бабушка – её бабушка! – использует это слово для характеристики старикашек в транспорте, следовательно – никаких пионерских предводителей в виду не имеет.
Я заметил саркастически, что, кажется, мы присутствуем при этимологической трагедии.
Нам-то что - нам, кто считал, что за таинственной вывеской "Плиссе-гофре" в одном подъезде на улице Горького скрывается тайный публичный дом. Табличка была маленькая, но медная, хорошо начищенная.

Извините, если кого обидел

История о публичности

Чтобы случайно сказанное не пропало, я, пожалуй, запишу его сюда.

Рассуждение о публичности - одно из самых интересных рассуждений. 
Особенно, если речь идёт о публичности в Сети.
А в Сети нынче все, и всех это касается. У всех есть что-то интимное, и почитай, у большинства никаких других ценностей у них нет.
Во-первых, при моей профессии чем больше скандала, тем лучше. Другое дело, что мне это скучно и неприятно, поэтому - чёрт с ней, с профессией, с этими продвижениями книг на рынок и персональной известностью. Иногда литературу сравнивают с журналистикой, и считается что публичность помогает журналисту. (Я-то не совсем журналист - даже совсем не, хотя эту самую журналистику  преподавал и большую часть своих денег заработал прикрываясь именно этим названием). "Журналистика" сейчас - это  огромная сфера, которая включает в себя половину человечества - это вроде как сто лет назад почти все шофёры были профессионалами, а теперь машину водят все. (Хотя профессионалы, конечно, тоже есть). И вот статьи, сообщения, манифесты и обращения пишут все. Но и среди занимающихся этим постоянно есть огромное количество непубличных журналистов: от биржевых аналитиков до no-name корреспондентов, от критиков, что сидят в своих норах, до написателей женских журналов. Кто требует публичности от написателя миллионной по счёту статьи о диетах в журнале "Сиськи и попы"? Да никто. Публичность наступает в крайнем случае - если это колумнист, который совершает определённые публичные действия, а потом о них докладывает. Вот была такая, ныне забытая журналистка Даша Асламова, которая стала известна на том, что рассказывала с кем и как переспала. (Она писала так же и о локальных войнах, но в том же ключе - я правда не знаю, как сложилась её жизнь, но надеюсь, что она здорова и счастлива).
Так вот это - публичность.
Но её можно вполне профессионально избежать.

Во-вторых, а Сети у меня изначально была установка на публичность (ни одной записи под замком, и осознание того, что "что знают двое, то знает и свинья").
Поэтому работает два типа внутренней цензуры.
Один из них - ответственность перед работодателем: то есть, если я пишу статью для глянцевого журнала, то не издеваюсь над тупостью заказчика. Даже если он меня приводит в бешенство - эти эмоции должны быть исключены из публичного оборота.
Что, собственно, цензурировать? Как правило, это не PIN-коды и не секреты Генерального штаба. Цензурировать нужно злость и хвастовство, собственное психотерапевтическое выговаривание. Но я за собой замечаю некоторую свою безжалостность в публичном пространстве, когда я сталкиваюсь с глупостью и агрессией.
Если бы я был добрым христианином, то я погасил бы в себе раздражение, но я не весьма добрый христианин.
И я считаю, что пограничное пространство блогосферы - это такая лемовская "бесильня", где можно, в отличие от обычной жизни позволить людям чуть больше. Чуть-чуть, сразу остановится, но всё же позволить. И тут как раз срабатывает цензура - то есть, приличия, нравственность не привязаны к выгоде. Это плод не морали, а рассчёта. Примерно, как требование в самолёте сначала надеть кислородную маску на себя, а только потом уж на ребёнка.

Другой вид цензуры есть, и он куда интереснее - это просьба эмоциональной помощи - я один в доме, у меня депрессия, поговорите кто-нибудь со мной и всё такое. Или внутрисемейное дело, когда к ссоре, разрыву или прочим коллизиям подключается сообщество. И вот тут, конечно, никогда не говори никогда, но десять лет у меня получается держаться. И дело не в определённом кодексе, а к тому, что публичность в этом деле - вроде очень сильного лекарства с очень сильным побочным действием.
То есть, от приступа депрессии ты спасёшься, но неизвестно, чем это тебе аукнется через год-два. Ну многое другое может произойти.

Извините, если кого обидел