February 17th, 2011

История про покинувших или желание быть Незнайкой

Проводы Евгения Гришковца их Живого Журнала превращаются во всенародный праздник – под его манифестом уже двадцать экранов комментариев.
Я начинаю опасаться, как бы Гришковца не перепутали с Масленицей и не пожгли его на какой-нибудь площади, запивая это событие сбитнем и закусывая кулебяками и расстегаями.
Собственно, манифест представляет собой удивительное откровение. К примеру «Я ощутил вкус публицистического высказывания» - какое, чёрт побери, верное наблюдение!
Но я хочу сказать не об этом.
Всякое публичное прощание теперь невольно сравнивается со знаменитым «Я устал. Я ухо-жу».
Будь я настоящим филологом, то написал бы большую монографию с названием типа «Сти-листика публичного прощания: оскорблённое благородство от Ромула до Гришковца».
Удивительно интересно, как и кто публично прощался – причём имеется в виду не гётевское "Больше света!» (Впрочем, не помню, что точно он говорил перед смертью), не последние слова знаменитостей, а вот именно «Я устал, я ухожу».
То есть, скорбное доведение до сведения публики того, «улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине»...

Есть три типа публичного прощания.
Первый предполагает скорбное расставание, когда уже ничего не поправить. Он хорош для изгнанных за правду или уволенных за нерадивость.
Второй - будто призыв следовать за лидером. Он прекрасен для взбунтовавшейся редакции, что желает покинуть издателя и уже основала новый журнал: верёд, читатель, за нами, нам предстоит путешествие через расступившееся море, через пустыню, полную манной каши.
Наш случай - третий. Человек удаляется в кабинет задумчивости, будто ожидая оклика: «Нет-нет, останься. Нет, как же мы без тебя».
Этот жанр был хорошо реализован в 1565 году «3 Генваря вручили Митрополиту Иоаннову грамоту, присланную с чиновником Константином Поливановым. Государь описывал в ней все мятежи, неустройства, беззакония Боярского правления во время его малолетства; доказывал, что и Вельможи и приказные люди расхищали тогда казну, земли, поместья Государевы: радели о своем богатстве, забывая отечество; что сей дух в них не изменился; что они не перестают злодействовать: Воеводы не хотят быть защитниками Христиан, удаляются от службы, дают Хану, Литве, Немцам терзать Россию; а если Государь, движимый правосудием, объявляет гнев недостойным Боярам и чиновникам, то Митрополит и Духовенство вступаются за виновных, грубят, стужают ему. "Вследствие чего, - писал Иоанн, - не хотя терпеть ваших измен, мы от великой жалости сердца оставили Государство и поехали, куда Бог укажет нам путь».
...столица была в неописанном смятении. Все дела пресеклись; суды, Приказы, лавки, караульни опустели».
Заканчивается это известно как: «Но, - продолжал Царь, - для отца моего Митрополита Афанасия, для вас, богомольцев наших, Архиепископов и Епископов, соглашаюсь паки взять свои Государства; а на каких условиях, вы узнаете».

Но в прощании Гришковца, «Прощай ЖЖизнь! Спасибо и прощайте френды!», кстати есть привкус прощаний другого вполне литературного героя: «Он уже сам не понимал, о чем думал, и не знал, думал ли он о чем-нибудь вообще. В голове у него почему-то всё время вертелись слова песенки, которую он слышал когда-то: «Прощай, любимая береза! Прощай, дорогая со-сна!»… От этих слов ему стало как-то обидно и грустно до слез.
Незнайка между тем нажал кнопку у второй двери. Дверь так же бесшумно открылась. Не-знайка решительно шагнул в неё. Пончик машинально шагнул за ним.
- Прощай, любимая береза! - угрюмо пробормотал он. - Вот тебе и весь сказ!»...

Извините, если кого обидел