January 4th, 2011

История про дарёные книги

.

Надо сказать, что я несколько поторопился с похвалами Огневу, потому что обнаружил, что он вставил в мемуары какие-то свои статьи. "Если в первых произведениях Айтматова мы воспри­нимали мифологичность его творчества как явление на­циональной стихии, то со временем не могли не понять и процесса как бы обратного — от современного состоя­ния мира идет его художественная мысль. И встречает­ся на этом пути с традициями глубокой древности. Я думаю, мы вообще пишем летопись не только своего времени. Наша летопись бесконечна и связана с прошлым и будущим" - не надо так писать, и мне это всё угрюмо тяжело, и не только потому, что я не люблю Айтматова.
Это такой унылый стиль проходной статьи в советской "Литературной газете", анализ известно чего Горенфельда.

У Огнева, между тем, есть место, касающееся Шкловского и Якобсона - об их отношениях написано много и даже снят неплохой фильм, не снимающий, впрочем, многих психологических загадок.
Вот это место: "
Шкловский подарил мне на день рождения книгу Юрия Тынянова «Архаисты и Пушкин» с его автографом: «Борису Эйхенбауму (горе и даже два — уму!)». Автограф полностью такой:

Был у вас
Арзамас.
Был у нас
ОПОЯЗ
И литература.
Есть заказ
Касс.
Есть указ
Масс.
Есть у нас
Младший класс
И макулатура.

Там и тут
Институт,
И гублит,
И главлит,
И отдел культурный.
Но главлит —
Бдит,
И агит —
Сбыт.

Это ж все быт,
Быт литературный!

Это окончательный текст. Правка рукой Тынянова. Чернила бледнеют. Правка сделана более четким пером.

Я берегу эту книгу, как и другую, тоже подаренную мне В.Б. по другому случаю. «Пушкин и Тютчев» «Общество изучения поэтического языка» - русская школа литературоведения 1910-1920-х годов (В. Шкловскии, Ю. Тынянов, Р. Якобсон, Б. Эйхенбаум и др.) с автографом того нее Юрия Тынянова: «Б. Эйхенбауму в память боя при местечке Жирмунский».

Работа написана в 1923-м. Издана в следующем. Сноска такая: «Доклад, читанный в Секции Художественной словесности, 13.IV. 1924 г.».

Судя по сноске в книге «Пушкин и Тютчев» на с. 126, первая из приведенных мною работа, «Архаисты и Пуш­кин» , напечатана была в «Сборнике Иссл. Инстр. науч. лит. и яз. Зап. и Вост. при Ленингрдск. Унив.».

Когда я познакомился с Романом Якобсоном (было это в один из его московских приездов — дату не со­хранила память — на квартире Овадия Герцевича Савича), Якобсон жадно переписывал автографы в свою записную книжку. Следовательно, автографы Ю. Тынянова не были широко известны.

А насчет даты приезда Якобсона исследователям может помочь такая деталь: Якобсон уже резко дистанцировался от Шкловского, к которому я напрасно его звал.

Еще его обидело то, что на книге «О чешском стихе преимущественно в сопоставлении с русским», по­даренной им Шкловскому в 1923 году — не просто подаренной — посвященной ему, он увидел (по моей оплошности) автограф Ираклия Андроникова: «Дорогой Виктор Борисович! Поздравляю тебя и дарю книгу, уже посвященную тебе. Благодарю тебя за все и желаю долгой жизни книге о Маяковском и ее авто­ру. Твой Ираклий Андроников. 25 янв. 1940 г.». Оплошность моя заключалась в том, что книгу Якобсона Шкловский передарил мне, как бы показав, по мнению Якобсона, что его сочинение «ничего для Виктора не значило». «Но он в принципе стихами не интересовался», — я пытался отвести грозу. Роман Якобсон вздохнул. Я сам понимал, что горожу чушь.  Он уже раз потерял первый экземпляр», — сказал Якобсон и перешел на другое.
Это было самым интересным. Я ужо тогда занимался сербским стихом, и мое «открытие» о музыкальном характере ударений в сербском стихе, в то время как в русском оно основано на силе и долготе звука оказалось... изобретением велосипеда. Якобсон открыл подаренную мне книгу и на с. 22 нашел соответствующее разъяснение этой разницы. Дело было лишь в формулировке - научной, общепринятой в филологии у Якобсона и дилетантской, «образной» у меня. Я вспомнил, как снисходительно и мягко критиковал мои главы готовившейся в конце 50-х, но выпущен ной только в 1963 году «Книги про стихи», где я упорно отстаивал музыкальную природу интонации, а не «риторическую», Лев Иванович Тимофеев. Я был на верной тропе, но просто не мог доказать свою право­ту. Мы говорили на разных языках. Я понял это имен­но после прочтения книги Романа Якобсона.

Кстати, некоторым утешением для автора книги послужило то обстоятельство, что наряду с моими пометками на полях оказались и характерные, волнооб­разные (красным карандашом) отчеркивания и даже отдельные замечания... Виктора Шкловского. Значит читал, работал, учитывал мысли своего давнего дру­га, а ныне недоброжелателя, идейного протагониста". [319-320]

Между тем, там есть история и про Арагонов, приехавших в Москву. С ними Огнев встречается у Лили Брик: "Эльза спросила: как я нахожу Шкловского. Я знал, что Серафима Густавовна ненавидела сестру ЛЮ, не прощала не только «ZOO, или Письма не о любви», но и безгрешного «Сентиментального путешествия» (оно, кстати, было переиздано полным тек­стом вместе с «Письмами не о любви» только в 1990 году!), и встреча с Виктором Борисовичем была невозможна. «ZOO» Шкловский включил в 1964 году в «Жили-были». По чего это стоило старику! Серафи­ма Густавовна, поддававшая изрядно в момент расстройства чувств, была похожа на тигрицу. Мы с женой были не раз свидетелями таких сцен. Так, однажды мы застали ее за пианино, когда она, аккомпани­руя себе указательным пальцем, на мотив «Мурки» пела: «Эльза, моя Эльза, Эльза дорогая!» В.Б. смущён­но пытался ее урезонить. Но не тут-то было. Мы по­пятились к выходу...

В тот приезд Арагона и Эльзы я горячо стал расска­зывать о своем любимом старшем друге, благо было что рассказать — я посещал В.Б. едва ли не ежедневно. ЛЮ стала его хвалить, но как-то сдержанно. Она знала, что напряжение между Романом Якобсоном и В.Б. суще­ствовало уже тогда, а западная интеллигенция, в том числе и Арагон, холодновато относилась к «новому Шкловскому». ЛЮ умело сменила тему.

— Вы просили рукопись Осипа о ритмико-синтаксических фигурах, — сказала она мне. — Да, Виктор любил эту статью. Я её приготовила. Васенька, при­неси — она там, где... ну, слева в стопочке...

Разговор о Шкловском оборвался". [324]

Извините, если кого обидел