November 12th, 2010

История про дорогу на Астапово

ШАТАНИЕ ВДОЛЬ ДОНА
Калуга - Борки - Новомосковск - Бобрики - Богородицк
12 ноября

Мы выехали рано, и вот уже достигли странного места - того, где стояли друг напротив друга две армии.
Монастырь был похож на дачный участок с церковью посередине. Собственно, дачи тут были повсюду.
Монастырь основали на средства Дмитрия Воротынского с 1725 года он пришёл в упадок и в 1764-ом был  упразднён. Развалины в начале нового века снова отдали Церкви. Шатровые церкви были похожи на королёвскую ракету "семёрка", что торчала рядом, около музея Циолковского в Калуге.
Директор Музея наставил на меня палец и объяснил, прежде всяких слов, что никакого стояния на Угре не было.
Две армии - одна, пришедшая со стороны Москвы, и другая - сгустившаяся с юга, из Сарая, переминались, двигались влево и вправо, горели вокруг города, и вот, наконец, южные сунулись через реку к северным.
Однако ж, ничего не выгорело - атака захлебнулась и ещё месяц армии снова переминались, двигались в каком-то своём воинственном танце.
А потом настал ноябрь, и всё кончилось. Русские потянулись к Боровску, а ордынцы двинулись на юг.</p>

Я смотрел на течение реки, пытаясь обнаружить в ней течение истории.
Сделать это несложно - я легко обнаруживал течение истории в самых разных местах. Главное было подождать и не ображать внимание, как немеет спина от неудобной позы.
Я обнаруживал течение истории даже в  Спас-Клёпиках.
У меня эта местность связана не с Есениным, который там учился в школе, а с моими давними путешествиями на лодочке и рассказами Паустовского. Его натуралистическими, и одновременно романтическими описаниями: "Есть у нас в России много маленьких городов со смешными и милыми именами: Петушки, Спас-Клепики, Купавна, Железный Гусь. Жители этих городов называют их ласково и насмешливо "городишками". В одном из таких городишек - в Спас-Клепиках - и случилась та история, которую я хочу рассказать. Городок Спас-Клепики уж очень маленький, тихий. Затерялся он где-то в Мещёрской стороне, среди сосенок, песков, мелких камышистых озер. Есть в Спас-Клепиках кино, старинная ватная фабрика чуть ли не времен Крымской войны, педагогический техникум, где учился поэт Есенин. Но, по правде говоря, городок этот ничем особенным не знаменит. Все те же любопытные мальчишки, рыжие от веснушек, те же жалостливые старухи, плотники со звенящими пилами на плечах, те же дуплистые кладбищенские ивы и все тот же гомон галок. Около Спас-Клепиков проходит узкоколейная железная дорога. Я проезжал по ней в самом начале весны. Поезд пришел в Спас-Клепики ночью.
Тотчас в темный вагон набились смешливые девушки с ватной фабрики. Потом вошёл боец с вещевым мешком, сел против меня и попросил прикурить"…
Сложно обнаружить в стоячей воде Мещерских болот движение истории, а вот мне это удавалось.
А вот в рядом стоящем Касимове всякий почует историю. Давным-давно, в 1452 году городец Мещерский был дарован Касиму, а через двадцать лет получил его имя. Это было половинчатое, приграничное царство.
Без смеха лежал в касимовском разрушенном соборе шут Балакирев. Высились вокруг  мечети.
В касимовском ЗАГСе отменялись смерти на две недели в связи с отпуском регистратора.
Одним словом, это был мистический город. С историей и с великой исторической рекой, текущей через русскую землю.


Теперь мы искали исток Дона, старую церковь на границе Иван-озера, близь Новомосковска. А Новомосковск был городом непростым, как и впрочем, все города, что я видал в жизни.
 Один знающий человек как-то сказал мне:
- Ты узнаешь этого город только когда поймёшь, что такое "ветер с завода".
Ветра сейчас не было. Не было и пыли - просто иногда стиральный порошок двигался по улицам слева направо, а иногда - справа налево.
Проехав через Новомосковск, мы насчитали несколько истоков Дона, некоторые из которых были залихватски оформлены и освящены Церковью.
- Экие попсовики, - с печалью сказал Краевед.
Мы, скакнув на железнодорожном переезде выехали к берегу озера. Кругом стояли унылые промышленные постройки и остов какой-то церкви.
Там, в промозглом утреннем холоде, я читал вслух известную сказку "Шат и Дон". Её Толстой написал для назидательной народной азбуки, да только назидательность превратилась в что-то большее, и глубокомысленность заиграла новыми красками.
Сказка была невелика, и оттого я был похож на полкового священника, бормочущего перед строем короткую молитву.
Меж тем, звучало это так: "У старика Ивана было два сына: Шат Иваныч и Дон Иваныч. Шат Иваныч был старший брат; он был сильнее и больше, а Дон Иваныч был меньший и был меньше и слабее. Отец показал каждому дорогу и велел им слушаться. Шат Иваныч не послушался отца и не пошел по показанной дороге, сбился с пути и пропал. А Дон Иваныч слушал отца и шёл туда, куда отец приказывал. Зато он прошёл всю Россию и стал славен.
В Тульской губернии, в Епифанском уезде, есть деревня "Иван-озеро", и в самой деревне есть озеро. Из озера вытекают в разные стороны два ручья. Один ручей так узок, что через него перешагнуть можно. Этот ручей называют Дон. Другой ручеек широкий, и его называют Шат.
Дон идет все прямо, и чем дальше он идет, тем шире становится.
Шат вертится с одной стороны на другую. Дон прошел через всю Россию и впал в Азовское море. В нём много рыбы, и по нём ходят барки и пароходы.
Шат зашатался, не вышел из Тульской губернии и впал в реку Упу".
Мы смотрели на мутную воду, озера, откуда произошёл Дон, и в конце концов, Архитектор произнёс:
- Ещё веселее от сознания того, что во всем этом виден закон некоего противоестественного отбора, в данном случае словесного. Да, нашему слову и нашей памяти ведомы и другие законы, естественные, отбирающие для истории лучшее, что написано русскими писателями, да еще в образцовые времена, и все же в силу непонятной стереометрической чертовщины, в силу "соблазна точки", фокуса эти естественные законы зачем-то дополняются противузаконами, умаляющими, уничтожающими большее, растущее слово.
Вот начало великой воды, а у нас есть книги о море, но они не составляют истинных глубин нашей литературы. Они где-то на полях ее бумажного мира. Слово наше и сознание - сухопутны, материковы, отягчены всеми самомнениями Азии.
И я задохнулся от его мудроты и полез в карман за огурцом. У меня в кармане действительно жил спрятанный нерусский огурец - зелёный и пупырчатый, химический и иностранный, в тон этому городу и этому воздуху.


Мы доехали до странного места, что называлось Бобрики.
История эта была давняя, связанная с графом Бобринским, железной маской среднерусских равнин. Незаконнорожденный отпрыск императрицы прожил не очень долгую и не очень счастливую жизнь в этих местах. И был похоронен вдали от гранитных берегов Невы.
Мы нашли семейный склеп - в парке среди тленного советского отдыха - тропинок и фонарей. Склеп был разорён, но всё же излучал благородство. Эта ротонда-склеп Бобринских стоит посреди паркового пространства, не сохранившего ничего от давнего прошлого, кроме направления тропинок, а от недавнего прошлого - только остовы советских парковых фонарей.
Ротонда напоминала стакан, вросший в землю.
Местность шла вниз, валилась всё круче, и Краевед стал уверять, что там, дальше - и есть Дон.
- Ампирный гриф строения с помощью Ренесансной реплики попал в подкорку к Дону, - сказал он важно.
Я нервно закурил.
Друзья мои снова забормотали у меня над ухом:
- Движение на полдень.
- Дырка с юга.
Это были тайные разговоры алхимиков. Архитектор с Краеведом просто заместили споры о противостоянии Меркурия Венере спорами о меридианах и параллелях. Север приближался к югу, восток сходился с западом.
Москва была новым Киевом. Рим был отставлен навек, и из него была подпёрта хомяковская базилика и регалии кесаря.
Образы, зеркальные соответствия, диагональные отражения - всё это чередовалось в их речи, как алхимические операции над веществами и сущностями. Директор Музея не отставал и добавлял исторических обстоятельств в этот котёл - так же, как сыпет фигура в мантии и островерхом колпаке тёртый в ступке корень мандрагоры в волшебное варево.
- Естественно! - вдруг кричал кто-то из них, и тут же в споре чуть не доходило дело до драки.
Они были как исторические волшебники, отменяющие и подкручивающие время. Это был стилистический коктейль, где был Толстой, но не было Толстого, всё бурлило и смешивалось.
Я представлял их в мантиях и конусообразных колпаках, расшитых планетами и звёздами.
Но деваться от них было некуда, из этой лодки мне была только одна дорога - прыгнуть за борт, лишившись счастья быть свидетелем алхимической свадьбы в конце.
И вот я ехал с ними по России дальше.
Раскачиваясь на своём сиденье, я задремал и отчего-то вспомнил другой автобус, что вёз меня мимо кладбища таких же как он, только уже брошенных автобусов с наполовину вырезанными бортами, без колёс и стёкол. Крыши их отдельно лежали на земле, повсюду были остовы, как скелеты падшего скота.
Это была совсем другая страна, где посреди столицы, на стенах кафедрального собора вместо химер у ног святых бесновались муравьеды, черепахи и обезьяны. Статуя покровительницы города летела над городом во вполне церетелиевском духе. Она махала дюралевыми крыльями и, как девочка, стояла на земном шаре. Она стояла схватившись за бок, будто у неё начался приступ аппендицита. При этом в руках у её была цепочка, на другом конце которой - топорщился ручной дракон.
Пахнет там горелыми бананами, а свиньи в той местности имеют странный горелый вкус.
Я ехал мимо русских автобаз, где копошились рабочие неясных национальностей, заброшенных заводов и фабрик и безжизненных серых домов, вспоминая какую-то чушь, мусор в голове путешественника - чужой стандарт в 127 вольт, что возвращал меня в детство, унитазы с боковыми дырками из которых хитрым образом вырывалась вода, закручивалась и пропадала - Кориолис хитрым образом являлся нам в унитазе. Какой-то забытый человек говорил мне радостно, что нет тут баллистической экспертизы - стреляй в кого хочешь. День, равный ночи, отсутствие времён года, месяц, висящий на небе лодочкой и плосконосые индейцы кечуа.
И совсем я проваливался в сон, уносился туда, где гремела вода и длинная долблёная лодка шла в мутных пузырях, только и цепляясь за голос Краеведа, что настойчиво вещал:
 - Движение Узорочья - от Костромы к Ярославлю.
А мимо меня мелькали поля странной геометрии - и всё потому, что снопы теперь делает специальная машина. Стога теперь имели не привычную прошлую форму, астали похожи на груды цилиндров.


Так мы попали в город Богородицк, что был прекрасен. Он был прекрасен не только великой своей историей, но и мелкими её деталями.
Иван Петрович Белкин, написав все свои повести, организовал тут санаторий "Красный шахтёр"скончался и похоронен в саду, разбитом ещё русским рукодельником Болотовым.
Город этот - часть Петербурга, вынутая из северной столицы вместе с первым Бобринским, и аккуратно перенесённая, со всей приличествующей геометрией в сердце России, среди лесов и полей.
Это пять лучей, расходящихся от смотровой площадки на крыше к окраинам.
Но дело не только в этом.
Это точка соединения цивилизаций.
Нам указали гостиницу со смешным названием "Берёзка". Не берёзка было ей имя, да и оказалось, что теперь она значится "У Махмуда". Но и не "У Махмуда" звался постоялый двор на самом деле, а, скажем "Сияющий Кавказ". Это всё неважно. Первым делом я увидел объявление, что комната ля молитв за углом по коридору, и понял, что время "Берёзки" безвозвратно прошло.
И то верно - в гостинице жили дальнобойщики неясных, странных восточных национальностей.
Долго я  смотрел из окна, как они совершают свой удивительный танец, особый балет - разворачивая фуры так, чтобы они встали спинами, торец к торцу, чтобы невозможно было ночью открыть двери.
Грохотали дизеля и тяжёлые грузовики выписывали удивительные траектории по чёрному ночному двору.
Водители были нетрезвы, наглядно демонстрируя, что Коран запрещает пить сок перебродившего винограда, а вот про сок ректификационной колоны там ничего не сказано.
Я, по сути, сидел на постоялом дворе. В этот момент меня посетила странная мысль (на самом деле она часто ко мне приходит): путешествие, и отчёт о нём всегда связан с деньгами. В чужих дорожных записках нет ничего более загадочного, чем денежные суммы. Это шифры чужого быта, тайные записи жизненных правил. Путешественник вряд ли дерётся на шпагах каждый день, но каждый день текут через его путь финансовые потоки, ручейки и струйки.
Даже когда Хлестаков сидит голодный в гостинице, деньги, отсутствующе у него, минус-деньги, складываются и вычитаются.
Щёлкают невидимые счёты.
Деталь, казалось бы пошлая, да вот удивительно, как она намертво привязывает пространство к историческому времени, как стоимость прогонов на ямских лошадях. Ты догадываешься что к чему, а число, группа цифр, всё равно цепляет глаз. Есть параллельное место у Соллогуба в "Тарантасе": "Намедни, - продолжал, улыбнувшись, смотритель, - один генерал сыграл с ними славную штуку. У меня, как нарочно, два фельдъегеря проехало, да почта, да проезжающие все такие знатные. Словом, ни одной лошади на конюшне. Вот вдруг вбегает ко мне денщик, высокий такой, с усищами... "Пожалуйте-де к генералу". Я только что успел застегнуть сюртук, выбежал в сени, слышу, генерал кричит: "Лошадей!" Беда такая. Нечего делать. Подошел к коляске. Извините, мол, ваше превосходительство, все лошади в разгоне. "Врёшь ты, каналья! - закричал он. - Я тебя в солдаты отдам. Знаешь ли ты, с кем ты говоришь? А?" Разве ты не видишь, кто едет? А? Вижу, мол, выше превосходительство, рад бы, ей-богу, стараться, да чем же я виноват?.. Долго ли бедного человека погубить. Я туда, сюда... Нет лошадей... К счастью, тут Еремка косой, да Андрюха лысый - народ, знаете, такой азартный, им все нипочем - подошли себе к коляске и спрашивают: "Не прикажете ли вольных запрячь?" - "Что возьмете?" - спрашивает генерал. Андрюха-то и говорит: "Две беленьких, пятьдесят рублёв на ассигнации", - а станция-то всего шестнадцать верст. "Ну, закладывайте! - закричал генерал, - да живее только, растакие-то канальи!" Обрадовались мои ямщики; лихая, знаешь, работа, по первому, вишь, запросу, духом впрягли коней, да и покатили на славу. Пыль столбом. А народ-то завидует: экое людям счастье!.. Вот-с поутру, как вернулись они на станцию, я и поздравляю их с деньгами. Вижу, что-то они почесываются. Какие деньги, - бает Андрюха. Вишь, генерал-то рассчитал их по пяти копеек за версту, да еще на водку ничего не дал. Каков проказник!.."
В путешествии нечего стыдиться - ни какому-нибудь пустяку, ни мелочной описи копеек. Два этих эпизода нормально совместны и бренчанием денег наполняют песочные часы путешественника.
А как хорошо, - отвлёкся я от денежных мыслей, -  занять кадровую позицию в литературе - должность-писателя-путешественника, и мне кажется, что он с неё уже не уволится никогда. Он приверчен к этим дорожным обстоятельствам, укрыт медвежьей полостью. Движимый завистью, я нахожу в его письме массу неуместных восторгов, некоторую нервность, вовсе не свойственную мне - путешественнику упитанному и флегматичному, норовящему на каждом повороте вытащить на обочину погребец, протереть фужеры, и раскрыв курицу в фольге, приступить к разглядыванию холмов и долин.

Но вот Архитектор с Краеведом позвали меня ужинать, и мы спустились в кафе.
Меню было понятно - бараний суп да плов.
Мы сидели и говорили о геополитике, пока Директор Музея не обратил внимание, на то, что все сидящие в кафе пялятся в огромный телевизор под потолком.
Там, на телевизоре с грохотом летел в режиме реального времени вертолёт с мёртвым Арафатом.
Грохот арабского ротора мешался с шумом моторов со двора.
Никто из дальнобойщиков не разговаривал, все смотрели вверх, а винтокрылый Арафат медленно плыл над чужой землёй.
Впрочем, на следующий день всё вышло куда круче.

Извините, если кого обидел.