November 11th, 2010

История про дорогу на Астапово

ВСЕ СЧАСТЛИВЫЕ СЕМЬИ

11 ноября
Козельск - Калуга


Все люди едино суть у Бога -
и татарове, и немци, и прочие языци.

Феодосий Косой



Мы поехали в Шамордино, где среди пустых полей высилась громада красного монастыря.
Конфиденты мои тут же, остановившись, начали спорить о том, что Оптина Пустынь - академизм сороковых годов XIX века, а Шамордино - возвращение к русскому стилю восьмидесятых. Это был мечта тех историков, что грезят о "викторианской России".
До меня, отошедшего курить, доносилось:
- Шамордино! Кембридж! Монолит!
- Краснокирпичная русская!
- Псевдорусская!..
- Генеральная линия! Планировка! Кассель! Дом-замок Перцова!
- А вот ось в виде зелени полей, видная с лестницы. Конец перспективы! Некуда отсюда ехать Толстому!
Я выколотил трубку и пошёл искать следы Толстого. Он тут то снимал комнату на месяц, то торопился уехать. То сопел одиноко, ворочался, то порывался уехать.
У него здесь была встреча с сестрицей и беседы на детско-английский манер - это теперь кажется сценой из романа.
Это было как возвращение в детство - а для меня к Казани, то есть к той осени, когда я ездил с Архитектором в Казань.
А город Казань - хитрый город. География его непряма, и недаром его прославил знаменитый ректор местного университета. Геометрия города крутила ректора так, что параллельные мысли пересекались - и, как я уже сказал, он вовсе не был автором дурацкой фразы про пересекающиеся параллельные. В голове самого ректора никакой битвы параллельных не наблюдалось.
Существует миф о содержании пятого постулата, от которого отказался Лобачевский, миф о его внутреннем содержании. (Кстати, никто не помнит о первых четырёх). Этот миф так же живуч, как миф о том, что истинный смысл названия знаменитого романа Толстого "Война и мир" был утерян во время реформы орфографии. Скоро эти мифы окончательно укоренятся в общественном сознании, о них скажут тысячу раз, и гробовой крышкой прихлопнут первоначальное знание.
На могиле Лобачевского, похожей на старинный буфет, герб со щитом Давида, составленный из двух школьных угольников, и жужжащая пчёлка. Герб Толстого не в пример затейливее.
Город Казань настолько задурил голову студенту Ульянову, что его вышибли из университета через три месяца после поступления. И после этого он уже больше нигде не учился. Даже он оказался слишком нормальным для этого города. Казань перекрутила его, и он пошёл по жизни ушибленным пересекающимися параллельными, исключёнными точками.
Вынула Казань из Володи пятый постулат, вынула как пятый элемент, и настали потом всем квинта и эссенция, а так же полный перпендикуляр.
Именно в этот город попадает подростком Толстой. На его пути вырос один из самых странных городов Империи  - не холодный чертёж Петербурга, не мягкая, как грудь кормилицы, матерь городов русских, не баранки-кольца и самоварные храмы Москвы.
Именно Казань формировала  и формовала Толстого зычными криками Востока.
Казань холмиста, и, более всех других российских городов, зеркальна Москве.
Отражением храма Христа Спасителя возводится там,  в казанском Кремле, мечеть Кул-Шариф, есть там свой пешеходный Арбат, подземный торговый центр и собственное метро. Это реальное сочетание Руси и Востока - будто зеркало битвы московского мэра и татарского президента.
И дух этого города немногим изменился с тех пор, как Толстые переехали в Казань в ноябре 1841 года. Нужно только принюхаться к городскому воздуху, отделить запах верблюжей шерсти от бензиновой гари и заводской дым от резкоконтинентальной дорожной пыли.
Толстые ехали через эту пыль, через Владимир и Нижний, через  Макарьев и  Лысково, Васильсурск и Чебоксары. Они совершали долгий путь для того, чтобы осесть в доме Горталова на Поперечно-Казанской улице. А потом, в августе 1844-го переехать в  дом Киселевского на углу Арского поля.
Я видел эти дома. Один из них находится рядом с тюрьмой - добротной старинной тюрьмой, существующей в прежнем качестве. Развалины толстовского дома были завалены битым кафелем и обычной унылой трухой. Это отражение в кривом зеркале, особое преобразование, при котором русская дворянская роскошь, смешанная с азиатчиной, превращается в азиатскую нищету советского времени.
А рядом стояло туристическое бюро, и по льготной, специальной цене звало отчего-то в Стамбул. Не к чёрному священному камню, не на ласковый песок Персидского залива, а к подножию бывшей Айя-Софии.
Университет восточного города был настоящим восточным университетом. Недаром Лобачевский, ставший попечителем Казанского учебного округа, заведовал огромной территорией. Границы этого округа уходили параболой к Ледовитому океану с одной стороны, и рушились в пустыню с другой. Восточной границы у этой параболической территории не было.
Университет был воротами на юг и восток. Южное и восточное знание выплавлялось на лекциях, где персидские и арабские слова мешались, кривые, как ятаганы арабские буквы бились со встречной строкой латыни.
Толстой сдаёт вступительные экзамены в Казанский университет неважно, потом позднее пересдаёт. Тогда это было неловко, но возможно. Примерно в то же время, когда Толстой пишет  прошение о дополнительных экзаменах, у гоф-медика Берса рождается дочь. Дочь существует отдельно, время длится, эти двое существуют пока параллельно, геометрия Лобачевского еще не прогнула эти прямые.
С. А. Толстая в  "Материалах для биографии Л. Н. Толстого" называет ещё одну статью "О симметрии".  Летопись его учебной жизни однообразно симметрична. Учению товарищей соответствует созерцательность. Зубрёжке - некоторая лень, усидчивости - ветреность.

Матрикулы и прочие бумаги состоят из унылого перечисления неявок и неудовлетворительных оценок. "1845 - на полугодичный экзамен по истории общей литературы не явился…  Арабский - два… Не допущен к переводу на второй курс восточного разряда философского факультета… Январь 1846 - карцер за прогулы лекций (уже на юридическом факультете)".
При этом откуда-то взялось стремление быть Диогеном - Толстой сшил себе длинный парусиновый халат, полы которого пристёгивались пуговицами внутрь. Халат служил так же постелью и одеялом. Время сохранило описание этого халата как описание путешественниками некоего диковинного существа. А многие другие детали смыло, унесло куда-то волжской водой за границы Казанского ханства.
И, наконец, 12 апреля 1847, было подано  прошение об увольнении - "по расстроенному здоровью и семейным обстоятельствам".
Сам Толстой, в своей заметке для Бирюкова, писал, что "Причин для моего выхода из университета было две: брат  кончил курс и уезжал, 2) как это ни странно сказать - работа с "Наказом" и "Esprit de lois" Montesquieu (она и теперь есть у меня) открыла область умственного самостоятельного труда, а университет со своими требованиями не только не содействовал такой работе, но и мешал ей". 

Совершенно, непонятно, что было бы, если Толстой б прогнул себя под криволинейный мир Казанской цивилизации, что было бы, если б он с блеском закончил Университет -  тогда, безусловно, один из лучших в мире.
Он был бы другим, это бесспорно. Может быть, он встретился бы с Исламом в качестве посланника, а не артиллериста.
Но тогда другие люди собирали разложенную в ряды функцию писателя. По-другому бы легли слова и строчки.
А в Казани у человека меняется почерк - даже я там стал писать какой-то вязью. У букв появились  длинные и изогнутые хвосты и началия.

Я жил внутри этого сказочного города в странной квартире с кривыми трубами и взрывоопасной газовой колонкой. Давление воды в трубах внезапно падало, и из крана начинал рваться пар - тогда нужно было бежать на кухню, шлёпая голыми пятками и гасить пламя. Из колонки сыпалась сажа и густыми хлопьями покрывала пол.
Стекло на кухне было выбито, но батареи жарили немилосердно. Я обливался потом, просыпаясь под завывание ветра, разглядывая снег, выпавший на карниз.
Внезапно отопление отключали - обычно это бывало под утро - и комнату заносило снежной крупой.

Collapse )


Извините, если кого обидел.