September 1st, 2010

История календарного толка

Понятно, что в Живом Журнале время от времени должны появляться записи календарного толка. Например, 01.02 тысячи людей настукивают: "Февраль. Достать чернил и плакать", а 01.10 - "Октябрь уж наступил".
Сегодня тоже хороший день.
Кто хочет, тот может включаться:

Осень наступила.
В огороде пусто.
У меня пропало
Половое чувство.
Выйду за ворота,
Хуй засуну в лужу.
Пусть лежит до лета,
Он теперь не нужен.




Извините, если кого обидел.

История про ЛИТЕРАТУРУ.NET, ПОМОЩЬ.ORG, ЖИЗНЬ.COM и СМЕРТЬ.COM

ЛИТЕРАТУРА.NET[1]

 

Собственно, сетевой литературы не существует. Существуют лишь иные формы чтения. Литература ведь это не способ передачи информации, а буквы, слова, предложения из которых складываются образы. Все эксперименты по созданию текстов, ветвящих сюжет по гиперссылкам, на мой взгляд, остались экспериментами. А было бы интересно посмотреть на текст, с движущимися картинками, подобный картинкам в волшебных книгах Гарри Поттера, но это мало что изменит. Пишущим людям в Сети всё равно приходится играть в слова. В них, словах, и заключена алхимия литературы. А каким способом слова доставлены до потребителя – неважно. И тут есть, по крайней мере, три обстоятельства.

Во-первых, как бы «сетевая литература» это другой способ чтения, как правило, чтение с экрана. Но вот-вот эта проблема уйдёт, и всем станет доступен компьютер размером с книжку, содержащий огромное количество текстов и обладающий качеством изображения лучше полиграфического. Сейчас это просто дорого.

Конечно, есть магия предмета, магия книжки. В электронной книге вы не найдёте засушенный цветок, не засунете её под кровать вместо отломившейся ножки. Из электронной книжки нельзя вырезать страницы и положить в выемку пистолет…

Поэтому останутся раритетные бумажные книги, останутся раритеты типа Брокгауза и Ефрона. Толстый том Кэрролла, который можно забыть на дачной веранде, и ветер будет шелестеть в нём иллюстрациями Тенниела. При этом раритетные книги будут представлять из себя и музейные ценности, и вполне функциональные предметы - такие, как ручная мельница для специй, которую прадедушка привёз с турецкой войны, вот она хоть и старинная, но ей можно пользоваться, она все так же мелет перец, и стала каминной безделушкой.

А вот другая справочная литература, лишённая золотого обреза Брокгауза, отомрёт, потому что кнопочные словари, разумеется, удобнее для пользования. Научная литература станет электронной - кстати, художественная литература занимает не самый большой сегмент книгоиздательской деятельности. Но «сетевая литература» и электронная книга понятия из разных сфер. Хотя электронная книга, скорее всего, будет «запитываться» от сети, минуя все эти дискеты и компакт-диски.

Во-вторых, проблемы «сетевой литературы» – это проблемы современной литературы как таковой. Литература – это производство текстов с внимательным отношением к словам и к связям между этими словами. Ведь, если положить в сеть тексты Бунина, то от этого качество текстов его не меняется. В литературе есть только критерий качества, в Сети этот критерий осложнён толпами графоманов. В Сеть легче пробраться, она демократична. В ней есть огромное количество хороших текстов, рядом с ними продуцируется еще большее количество текстов средних, и уже безумное количество текстов графоманских. Последних в Сети бесчисленное множество: масса людей, которые думают, что они умеют писать, нажимая на клавиши компьютера, хочет о себе заявить. Вообще, чтобы на человека - на его текст или на его комментарий к чужому тексту, - обратили внимание, он должен быть интересен сам по себе. Времена подзаборных гениев, неинтересных при жизни никому, но заслуживших посмертную славу, прошли. Но это другая, бесконечная тема. Мы её трогать сейчас не будем.

Суть в том, что при современном росте населения количество существующих книг неосмысленно велико. Велико неосмыслимо. А ведь человек античности мог прочитать все книги, которые существовали на свете (если исключить экзотичных китайцев), ну и за исключением долговых расписок соседних полисов. В Средние века существовал универсальный язык и прочие сдерживающие обстоятельства. В эпоху Возрождения фронтальное чтение стало занятием уже почти невозможным.

Собственно, мне кажется, что Рубиконом в этом смысле было именно Возрождение, возникновение множества текстов на национальных языках, и проч., и проч.

Но и тогда теоретически можно было прочитать книги хотя бы по своей специальности.

К концу ХХ века стало невозможно прочитать всё уже по своей специальности.

Мы читаем только произвольно сделанную выборку.

Но это шаг в сторону от темы.

Главное именно в том, что сейчас практически невозможно прочитать все, что публикуется. Раньше ограничителем было количество лесов, сводимых на бумагу. В Сети возможности перепроизводства несоизмеримо больше. Но Сеть интересна нам другим - возможностью компьютерной сортировки текстов, их доступностью и очень быстрым их обсуждением. Читателю всегда хочется высказаться, при этом каждый человек считает себя равновеликим автору. Особенно, если он вступил с ним в диалог. Раньше писатель был небожителем, было большой редкостью и счастьем, если читатель получал ответ от писателя на своё письмо. Сеть же предполагает возможность свободного обсуждения.

Есть и третий аспект сетевой литературной деятельности – журналистика. Интересно, что традиционной русской словесности серийные детективы и любовные романы конкуренции не составляют. Именно журналистика нового образа – «интеллектуальные путеводители», или «интеллектуальная кулинария», короткие эссе размером в экран компьютера побивают позиции литературы ХХ века гораздо вернее. Лучшие образцы этого жанра делаются своими для своих, интеллектуалами для интеллектуалов. И их авторы внимательно следят за тем самым, о чём я уже говорил – за алхимией соединяющихся слов, за тайным значением буковок.

 

2002

Извините, если кого обидел

 

 

 

 

 

 

 

 

 



[1] Опубликовано в газете «Культура» в 2002, в журнале «Октябрь» №11, 2003, с 182.

[2] Анисимов Е. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 1999. С.57.

[3] Кони А. Собрание сочинений в восьми томах, том 7. – М. Юридическая литература, 1969, сс. 288-294.

</font></p>


ЖИЗНЬ.COM и СМЕРТЬ.COM

 

Настали святки, наступило время предсказаний и страшных пророчеств, и путь наш к весне прям и стремителен. Поэтому сейчас я буду булькать из-под воды, буду, как карла Альберих, предрекать окончание отмерянных характеристических времён. Я буду предрекать всем мор и глад, скорые падения вершин и потопы. Айсберги плывут навстречу идиотам, что изображают распятых Спасителей на носу своих «Титаников».

Однажды, редкая в нашей компании своей прагматичностью барышня говорила о своей будущей жизни. Разговор ветвился. Вокруг шумело застолье.

- Ты напишешь о войне, а потом? – спросила она.

- Вот ты напишешь об играх и о еде, а потом?..

- А потом, когда ты всё напишешь?

- Потом я умру, - ответил я просто.

Всё не вечно. Но умирают не только люди. Падёж происходит и среди мелких сайтов, и среди крупных сетевых проектов. Но всего интереснее - жизнь и смерть огромных сетевых объединений, которые, как и всякие человеческие объединения имеют свои характеристические времена (термин из физики). Можно говорить о прикладной термодинамике человеческих сообществ. Но, всё равно, все они падут как царства, исчезнут как кубик Рубика, что был идеальным примером приватной комбинаторики.

Всё канет в полуподвальное полуподполье, как канули бесчисленные чаты, чтобы дать место другим, таким же бесчисленным. Причины бывают разные – смена образа жизни, как распад любой компании, женился-развёлся, поделили друзей, сменили страну, работу, место жительства. Причин множество, как количество квантованных состояний - есть компьютер на работе, есть дома, нет и там и там, не стало времени на работе, перевелось оно и дома, кончились-завелись деньги, дети и любовницы-любовники.

Но, на самом деле, причина одна мир текуч и непостоянен.

Живой Журнал, что лучший пример многотысячного сообщества, тоже умрёт.

Иногда компании пытаются удерживать. Вот, представим себе, что бесплатный Живой журнал (а довольно большая часть его участников ведут свои дневники без оплаты хостинга своих микросайтов) отменили. Страшно? Да, и мне тоже – я ведь бесплатный человек во всяких смыслах этой фразы.

Ну и контингент Живого Журнала сразу разительно изменится. Причём, некоторые компании из него вывалятся. Исчезнут бесплатные люди, их цементирующие. Не я, я-то ничего не цементирую. И дело не в деньгах, хотя действительно не всем возможно заплатить $25 – или сколько там будет.

Чем-то эта ситуация похожа на встречи однокурсников.

Вот одни опустились, и денег нет вовсе, другие поднялись и парят высоко. Горные орлы с перьями, что вымазаны в нефти и алюминии согласны заплатить за всех. Но встречи однокурсников лет через десять-двадцать после окончания школ и вузов изменяются. Эй, старички, заметили? Не к первокурсницам же я обращаюсь. Хотя, конечно, вы правы – флирт с барышнями меня интересует гораздо больше, чем разговоры о характеристической функции со старичками – разговоры о том, какой статистике подчиняются жители Живого Журнала – Ферми-Дирака или Бозе-Эйнштейна.

Живой Журнал - уникальный сетевой ресурс. Потому как он одновременно - способ общения на манер банных компаний, информационно-справочная система, масонское общество, полигон для обкатки бета-версий текстов, клуб знакомств по интересам и ещё Бог знает что.

Он оброс системой внутренних рейтингов, многие его участники меряются количеством регистрированных читателей, количеством комментариев в записях.

Публичные и камерные приседания, а равно комплименты – очень интересная вещь. Стрелочки, которыми в Живом Журнале отмечали чужие журналы были прообразом лыжных крашей (анонимных признаний-записочкек).

Было несколько стратегий общения с друзьями – отметить всех, как при обмене военнопленными. Отмечать, будто награждать за заслуги, в тайне надеясь на взаимный политес. Ну и сформировать свой список исходя просто из удобства чтения.

Но о термодинамике и статистических выкрутасах мы говорить всё же не будем. Обещан лыжный краш в качестве предмета разговора, значит, он будет. У меня всё по-честному.

Это была хорошая идея – что-то вроде игры в бутылочку. Причём в первом её варианте было замечательное предисловие, и очень жаль, что оно исчезло. Так говорилось примерно следующее – «Дети мои, все вы выросли, начали зарабатывать деньги и даже жить отдельно от родителей. Вы можете, конечно, долго ломаться и заниматься уговорами, но есть способ заявить прямо о том, что вы хотите». Не так там было написано, но настоящий этот, совершенно гениальный текст куда-то подевался.

Точно также, как и в мартирологах совершённой дружбы, мы кинулись ставить стрелочки. Надо было поставить другому пользователю стрелочку, он отвечал (или не отвечал) тем же. И понеслось...

Потом пришла вторая версия лыжного краша – игра в угадайку. Сейчас-то как-то стыдно стало о ней упоминать, меряться как хренами количеством стрелок.

Эта идея выродилась. Срок её жизни был измерен – месяц. Потому как она была безвыигрышна и безответственна.

В лыжном краше не нужно было даже целоваться. По сравнению со знаменитой игрой в бутылочку никто ничем не рисковал. Карла пришёл смотреть публичную казнь, а там представление, никто никому голову не отрывает, реками течёт клюквенный сок, и кефир вместо известно чего, толпами бродят волхвы и магусы, никто никого не любит, и уж подавно никто не хочет целовать его в лобик.

При этом, что же читал злобный карла в ленте своих возлюбленных? А читал он примерно следующее: «Он трахал меня всю ночь и у меня глаза вылезли на лоб. И было мне счастье».

Карла покрывался потом и тёр свой нецелованный лобик.

Жизнь моя беспутна и безнравственна. Мне не страшно об этом признаваться, так как жаль не упущенных возможностей, а невязки между красотой идеи и унылым её воплощением – в чём меньше всего виноват его, краша, создатель. Получился мыльный пузырь, дунь-плюнь, пух. Это от некоторой обиды я говорю. И разочарования.

Старый, сопливый и унылый способ укладывания в постель оказался как-то надёжнее. Мыло-то в любви сильно помогает. Что бы отвлечься от этого нездорового каламбура, скажу я - не та девушка, что краше.

Это всё банальности, но, тем не менее, это модель любых человеческих отношений. Да, а что вы, собственно, хотели?

Тут мне будут говорить, что я слишком серьёзен и угрюм. Но таким и должен быть настоящий карла, что махнул одно на другое и получил в результате третье. Тем более, что я обладаю баритоном, так же как и несчастный нибелунг. И понимал, что все эти возвращения стрелочек что-то вроде школьных оценок, которые приятны, но душу продавать за них не стоит. Продавать душу за почётные грамоты, оценки и звания «лучший менеджер недели» не стоит. И за внутренние рейтинги - тоже. Продавать душу не надо никогда. И весь набор этих банальных истин очевиден.

Тут мне будут говорить, что я слишком серьёзен и угрюм. Но таким и должен быть настоящий карла, что махнул одно на другое и получил в результате третье. Тем более, что я обладаю баритоном, так же как и несчастный нибелунг. И понимал, что все эти возвращения стрелочек что-то вроде школьных оценок, которые приятны, но душу продавать за них не стоит. Продавать душу за почётные грамоты, оценки и звания «лучший менеджер недели» не стоит. И за внутренние рейтинги - тоже. Продавать душу не надо никогда. И весь набор этих банальных истин очевиден.

Публичные и камерные приседания, а равно комплименты – очень интересная вещь. Стрелочки, которыми в ЖЖ отмечали чужие журналы были прообразом лыжных крашей.

Было несколько стратегий общения с друзьями – отметить всех, как при обмене военнопленными. Отмечать, будто награждать за заслуги, в тайне надеясь на взаимный политес. Ну и сформировать свой список исходя просто из удобства чтения.

Это всё банальности, но, тем не менее, это модель любых человеческих отношений. Да, а что вы, собственно, хотели?

А что будет потом? Потом мы все умрём. Даже те, кого заморозят в надежде, любви и дорогих криокамерах родственники. Перед этим, правда, будут выпиты моря вина, родятся дети, будут съедены пуды соли и преломлены тысячи хлебов. Люди поменяют привычки, сойдутся и разойдутся снова. Это модель того, что с нами будет. Распадётся это банное сообщество, но, конечно, народ не перестанет мыться.

Хотя это всё совершенно не важно. Потому как придёт весна – отворяй ворота. И будет нам всем счастье.

 

2003

 

ПОПУЛЯРНОСТЬ.GOV

 

 

 

Но о Живом Журнале я уже говорить не хочу. Лучше говорить о лыжном краше, то есть о попытках рейтингов симпатий. Обещан лыжный краш в качестве предмета разговора, значит, он будет. У меня всё по-честному.

Это была хорошая идея – что-то вроде игры в бутылочку. Причём в первом её варианте было замечательное предисловие, и очень жаль, что оно исчезло. Так говорилось примерно следующее – «Дети мои, все вы выросли, начали зарабатывать деньги и даже жить отдельно от родителей. Вы можете, конечно, долго ломаться и заниматься уговорами, но есть способ заявить прямо о том, что вы хотите». Не так там было написано, но настоящий этот, совершенно гениальный текст куда-то подевался.

Точно также, как и в мартирологах совершённой дружбы, мы кинулись ставить стрелочки. Надо было поставить другому пользователю стрелочку, он отвечал (или не отвечал) тем же. И понеслось...

Потом пришла вторая версия лыжного краша – игра в угадайку. Сейчас-то как-то стыдно стало о ней упоминать, меряться как хренами количеством стрелок.

Эта идея выродилась. Срок её жизни был измерен – месяц. Потому как она была безвыигрышна и безответственна.

В лыжном краше не нужно было даже целоваться. По сравнению со знаменитой игрой в бутылочку никто ничем не рисковал. Карла пришёл смотреть публичную казнь, а там представление, никто никому голову не отрывает, реками течёт клюквенный сок, и кефир вместо известно чего, толпами бродят волхвы и магусы, никто никого не любит, и уж подавно никто не хочет целовать его в лобик.

При этом, что же читал злобный карла в ленте своих возлюбленных? А читал он примерно следующее: «Он трахал меня всю ночь и у меня глаза вылезли на лоб. И было мне счастье».

Карла покрывался потом и тёр свой нецелованный лобик.

Жизнь моя беспутна и безнравственна. Мне не страшно об этом признаваться, так как жаль не упущенных возможностей, а невязки между красотой идеи и унылым её воплощением – в чём меньше всего виноват его, краша, создатель. Получился мыльный пузырь, дунь-плюнь, пух. Это от некоторой обиды я говорю. И разочарования.

Старый, сопливый и унылый способ укладывания в постель оказался как-то надёжнее. Мыло-то в любви сильно помогает. Что бы отвлечься от этого нездорового каламбура, скажу я - не та девушка, что краше.

Это всё банальности, но, тем не менее, это модель любых человеческих отношений. Да, а что вы, собственно, хотели?

2003



НОСТАЛЬГИЯ.RU

 

Ностальгия - тоска не по дому
А тоска по себе самому
.

 

 

Среди прочих книг, которые тревожат чувство ностальгии есть одна, посвящённая Русскому Интернету, или просто Рунету. У неё чудесный рисунок на обложке - кроме отсыла к известной притче о трёх мудрецах, он почему-то мне напоминает один из мультипликационных фильмов о Бременских музыкантах. В этом фильме сыщик-злодей пел песенку со словами

 

Найдётся даже прыщик

На теле у слона.

 

Мне было совершенно понятно, что петь надо «на жопе у слона». Поэтому курсор, который ощупывал ладошкой слоновий зад, пришёлся мне ко двору. Понятно было при этом, что это вовсе не учебник по истории русской Сети, каким он может показаться, и в качестве которого его наверняка будут рекомендовать.

При известной репутации издательства «Новое литературное обозрение» и тематическом списке на обложке, в котором, среди «политологии», «социологии» и «антропологии» - «Ощупывая слона» попадает в выделенную жирным позицию «культурология», это всё-таки сборник давних «журнальных» статей. Сборник, что имеет подзаголовок «Заметки по истории русского Интернета». Статьи написаны несколько лет назад, собраны и снабжены объяснениями.
Теперь я попробую доказать, что эта книга - именно культурологическое явление.
Она имеет, по крайней мере, три смысла.

Первый сосредоточен в дружеской и внутренней исторической ценности – некоторые глянцевые журналы, и сайты для которых писались статьи, составившие книжку, исчезли. И вот из небытия, сгустились события и люди, железо и софт, разговоры и сетевые ресурсы конца девяностых. Публицистическая и прочая статья – всегда модальна, в ней уверенность слепого мудреца, ощупавшего слоновий хвост. Историк, который будет по влажному блеска глянца описывать новейшее время – личность героическая. Если он продолжит интонацию книги, то доложит на семинаре о том, как русский Интернет создали несколько выпускников московских физико-математических школ. Собственно, я так думаю, это и произойдёт.

Да, в общем, я думаю, что так это и происходит.

Второй смысл этой книги – в ностальгии.

Настоящую ностальгию – не по географической точке, а по времени чудесно описал хороший русский писатель Виктор Курочкин. Этот забытый писатель, а хороший писатель всегда должен быть чуть-чуть забыт, объяснял устами одного своего персонажа, почему старики вспоминают войну. На войне они были молоды, делали важное дело, для многих из них это осталось самым главным делом, воспоминания о котором потом только портилось бытовыми заботами.
Теперь же ностальгия помолодела, и нынешним сорокалетним иногда кажется, что главное было тогда – пятнадцать-двадцать лет назад. Как жестяная крыша во время урагана, безжалостно сминалась политическая карта, всё то, что было запрещено, стало вдруг разрешено – и не после затяжного кровопролития, а по мановению машинного бога. Особенность этого поколения в том, что оно не забыло ни вегетарианские запреты, ни мясной вкус неожиданной свободы.
Русский бизнес и войны вокруг него уже стал легендарным, но персонажи этих ново-чикагских войн не всегда интеллектуальны и часто малоприятны. Русский Интернет, или Рунет делался людьми куда более пригодными для создания легендарного мира. О них интересно рассказывать рядовым «пользователям-юзерам».

Поэтому, второй смысл этой книги – воспоминательный. Задорная ругань девяностых, виртуальные и реальные персонажи, которых уже никто и не помнит, но чу! – как же, как же… И что-то шевельнулось в душе, пришло воспоминание – смешное и сладкое. Причём для тех, кому лень листать всю книгу с начала до конца, но хочет найти знакомое имя, а ещё слаще – своё, может обратиться к последней странице, где под видом списка-указателя живёт мемориальный список поколения. (Я сознательно не упоминаю ни одного имени – потому что все эти проскрипционные списки дело странное – одни обижаются на то, что их «засветили», другие – на то, что их не включили).

Речь, конечно, идет не обо всём поколении. Но мало кто в этой возрастной группе, способный говорить, не ступил ногой в паутину.

У каждого, кто старше тридцати, есть своя история инициации Сетью. У следующих поколений она стирается - им кажется, что Сеть была всегда, как электричество.

Я впервые сел за персональный компьютер в 1986 (Это была очень странная история - компьютеры были подарены американцами для геофизических проектов. СССР утверждал, что ядерные испытания нужно прекратить, потому как неизвестно что и как взрывают на другой стороне планеты. Американцы же утверждали, что всё посчитать можно и подарили советским учёным партию АТ 286 - несколько из них осело в Институте физики Земли. Через пару лет мне начали рассказывать про Сеть - тогда я воспринимал её исключительно как удобное средство научной коммуникации - возможность передать большой массив экспериментальных данных.
Я занимался тогда землетрясениями.

 Однажды, интересная филологическая барышня спросила меня, возможно ли землетрясение в Москве. Дело в том, что несколькими годами раньше, в 1977 году была известная паника из-за отголосков «трус земли» в Румынии, в горном узле Вранча.

Я утверждал, что это решительно невозможно, бормотал названия платформ и объяснял шкалу бальности, ну и все другие учёные слова, которые полагается говорить филологическим девушкам. Через неделю после этого разговора в Москве снова закачались дома, а у меня треснуло балконное стекло. Дело в том. Новая волна дошла из Вранча до Москвы, разрушив попутно мою репутацию и планы. Вместо сейсмологии я начал писать работу вязким средам в Земле.
В это время мой приятель и однокурсник Антон Гринёв распределился в Курчатовский институт и успел проработать там несколько лет, пока лавина алюминиевый концентрата не вымыла его из прежней специальности.

От него я и узнал о Сети, что вот уже была под рукой – на дворе стоял 1990 год. Я бы сказал, что была вторая половина 1989 – но очевидно, что это меня интересовало мало. Через год-два к научному интересу добавилось только убеждение, что это хороший способ рассылки бесцензурных телеграмм за рубеж.

Но всё это были глупости на фоне радостного открытия мира, освобождения из естественно-научной клетки, любовь-морковь. У меня любовь была – что на этом фоне крушение империй и протокол TCP/IP.

Этот рассказ – иллюстрация того, что ностальгия правит миром. Ностальгия кривит мысли, и нет лучше средства сбить человека с темы и наполнить его рот неразжёванной кашей эмоций. Именно она сейчас стала самым выгодным товаром, товаром общего пользования, недорогим в производстве и высоко ценящимся. Есть точный фоторобот потребителя ностальгии - а) ему чуть-чуть не сорок лет, б)он закончил институт или Университет на рубеже времён - поэтому помнит детство и юность в СССР, и очень хорошо - праздник непослушания начала девяностых.
Сейчас он социализирован, не живёт под забором - отставные военные и инженеры ВПК, которые продают носки на рынках, обслуживаются совсем другой сферой - ностальгии там, на удивление, меньше. Говорят, что рефлексии - привилегия людей, у которых есть время поднять голову от поиска пропитания. Это не совсем так, и уж по крайней мере не их заслуга - феномен этот сродни существованию советской литературы. Случился казус - скорее исторический, чем личный.

Возвращаясь к книгам и статьям о Сети, надо сказать, что у них есть и третий смысл этой книги – самый, на мой взгляд, интересный. Потому что это образец того, как создаётся легенда. Вот вовсю гремит золотая лихорадка, но потом Аляска успокаивается – и появляются старожилы, что помнят первый колышек, историю с тухлыми яйцами и то, как Чарли Бешеный сыпал золото в салуне «М&М» прямо под ноги танцующим.

В СССР такой легендой была бы история космонавтики – эта легенда сохранилась бы, если с космонавтикой не случилось то же, что и с самим СССР. Это сейчас никто не помнит третьего и четвёртого космонавта, а тогда все они были «первые». Первые годы Рунета, вообще говоря, хороший материал для будущего мистификатора – с его помощью можно будет встроиться в историю Сети, подобно тем двумстам мемуаристам, что несли одинокое бревно вместе с Лениным. Поэтому, если в тексте и обнаружатся неточности, это не умаляет всех смыслов книги.
В отличие от советской космонавтики, Рунет скорее жив, чем мёртв. И отличается ещё и тем, что укореняли его люди, не чуждые приставления буковок друг к другу, составления из них слов и предложений. Они могли и сами что-то сказать, да что там, говорят – часто перекочевав из монитора в пока более доступный массам телевизор.

Настоящая легенда не должна быть удалена от потребителя. Рунет и его персонажи как раз достаточно приближены к потребителю, чтобы он считал их «своими» - два клика, три пробела. При этом его культурная конструкция достаточно сложна, чтобы никто не мог в ней разбираться досконально.

История – это только то, во что поверили. Следующее поколение будет воспринимать историю Рунета точно так же, как мы считываем историю Великой депрессии по американским фильмам. Никакой другой истории Сети, кроме той, что расскажут назначенные отцами-основателями люди – не будет.

Вот многие уже не верят, что раньше люди часами сидели, глядя в двухцветные мониторы, где по чёрному полю бежали зелёные буквы. А именно эта ночная картина алхимических бдений над клавиатурой – и есть знак ностальгии. Слон не будет ощупан до конца никогда. Ностальгии у сорокалетних выросших мальчиков столько, что её невозможно выпить – будто море Ксанфа. Время великих сетевых открытий окончилось – у этого поколения больше ничего общего не будет.

 

2004

 

 

ПОМОЩЬ.ORG

 

 

Люди, стучащие сейчас в ночи по клавишам, чем-то похожи на коротковолновиков недавнего прошлого. Это сейчас коротковолновики ушли в тень, а в прошлом они составляли тайный масонский орден посвящённых в тайну килогерц, в заклинания Морзе и треск эфира.

Вместо того, чтобы странствовать по землям как паломники, они путешествовали в земной атмосфере.

И настоящим мифом о коротковолновиках была история, по которой потом сняли фильм Si tous les gars du monde. Этот фильм сняли в 1956 году, когда казалось, что парни всего мира действительно снимут пальцы с кнопок, возьмутся за руки, когда из этих рук вывалится всякое огнестрельное и колющее.

Когда я вспоминал об этом фильме, мне казалось, что там какие-то японские рыбаки, объевшись ботулизма, начинали умирать на своём кораблике, но японский радист полз к ключу и стучал в эфир своё «Спасите-помогите». Его принимал русский и стучал своим: «Братва, дело плохо, народ сейчас отбросит копыта, кто есть, кто знает, что делать, кто - с пробиркой?!» и по цепочке коротковолновики добирались до парижского института Пастера, пробирка находилась, но как её доставить, было непонятно, и тогда возникали американские парни со своим бомбардировщиком, и им было привычно кинуть что-нибудь японцам на голову. На самом деле в книге Жака Реми, по которой Кристиан-Жак снял этот фильм, были сначала шведские, а потом французские рыбаки. Их принимал коротковолновик в Конго, затем другой – врач, потом суетились люди в Париже, а слепой немец Карл, стуча ключом, организовывал переправку вакцины в Мюнхен, а потом два офицера – американский и советский на границе оккупационных секторов передавали пробирки, и вот эти пробирки уже ехали в Норвегию, а потом летели над морем на санитарном самолёте.

В итоге сотни людей суетились той ночью по земному шару, радиоволны неслись между земной поверхностью и слоем Хевисайда, и моряки оставались живы.

Это сгущённая метафора общинного дела, что творится всегда случайно и без приказа.

Сеть устроена точно так же, как сообщество коротковолновиков, с той же разницей, что вовлечено в неё гораздо большее количество людей. И то и дело на чатах и форумах Сети раздаются призывы о помощи. Это очень важное качество Живого Журнала, что он сосредотачивает помощь.

Одному нужно передать лекарство, а другого тоска привела на край.

Кто-то хочет отдать даром шкаф, а кому-то понадобилась редкая книга. Кто-то зашёл в тупик с переводом, а кто-то забыл, сколько стоил трамвайный билет при Советской власти.

Жизнь современной цивилизации наполнена просьбами. Многие из них можно исполнить, не выходя из дому. Многие люди и не могут выйти из дому – вокруг них снега или потопы, может, они больны или у них отказали ноги. Может, им самим нужна помощь.

Но стук клавишей – знак их участия в общинном деле. Даже если участие окажется смешным, важна сама идея. Я идею отстаиваю. Впрочем, на эту тему есть очень правильный рассказ Джека Лондона «Как вешали Калтуса Джорджа» - к нему я всех и адресую.

Тем более, в Сети очень легко, по крайней мере, легче, чем где бы то ни было, обеспечить анонимность доброго дела. Анонимность добра создаёт впечатление, что оно повсюду и у нас есть шансы.

Я не строю иллюзий, люди различны, но у Толстого есть хорошая фраза в одной его притче: «по смерть велел Бог отбывать каждому свой оброк — любовью и добрыми делами». Аминь.

На этой возвышенной ноте я, пожалуй, пойду спать. Да.

2003



Извините, если кого обидел