August 27th, 2010

История про побег (III) - засада

 

...Он, и не он один, слышал, как поворачиваются шестерёнки в этом безжалостном механизме. И это были те шестерёнки, что перемалывали эсеров, что уже по два-три года сидели в советских тюрьмах. Зубья этих шестерёнок норовили захватить и его.
Поэтому поздним вечером 14 марта, подойдя к Дому Искусств, он внимательно посмотрел в окна. В окнах горел свет, и это его насторожило.
В Доме Искусств жил странный старичок Ефим Егорович, как описывает его Вениамин Каверин: "маленький, сухонький, молчаливый, с жёлтой бородкой".
Его-то Шкловский и спрашивает:
- А скажи, Ефим, нет ли у меня кого там?
И Ефим ему отвечает:
- А вот, пожалуй, и есть. У Вас, Виктор Борисович, там гости.
И в эту секунду жизнь Шкловского круто переменилась.
Он стоял перед Домом Искусств, а в руке у него была верёвка от детских саночек, гружёных дровами. Он развернулся и повёз саночки к своим родителям.
Где он провёл ночь, совершенно неизвестно. На следующий день он появился  в квартире Тыняновых на Греческом проспекте, 15.
Об этом подробно пишет живший там Каверин: "Он был слегка напряжённый, но ничуть не испуганный. Почти такой же, как всегда, не очень весёлый, но способный говорить не только о том, что чекисты ищут его по всему Петрограду, но и о стиховых формах Некрасова, которыми тогда занимался Юрий.
Иногда напряжение прорывалось.
Мы были не одни. У Тынянова сидел некто Вася К., пскович,  учившийся почти одновременно с Юрием в Псковской гимназии. Он был из дальних знакомых, в семье моих родителей, да и в тыняновской, его не любили. К нам он зашёл в тот вечер по делу: он открыл в Пскове маленькую книжную лавку, но превращаться в "частника", как тогда называли нэпманов, ему не хотелось, и он надеялся, что ему удасться оформить своё предприятие под маркой ОПОЯЗа.
Юрий нехотя познакомил его с Виктором. Через пять минут этот Вася К. был, как теперь принято выражаться "в курсе дела". Тем поразительнее показалось мне, что в доме, который был проникнут не высказанным. Но всеми подразумеваемым желанием спасти Виктора от ареста, этот вежливый, красивый, хорошо воспитанный человек заговорил (хотя бы и с оттенком осторожности) о своих торговых расчетах, ОПОЯЗ выпускал сборники, которые немедленно раскупались, и К., упомянув об этом, неловко воспользовался словом "благополучие".
- Всё моё благополучие заключается в этой чашке чая, - с опасно разгладившимся от бешенства лицом рявкнул Виктор".
Дальше всё происходит как в настоящих романах - хозяева уговариваются со Шкловским, что завяжут занавеску в спальне узлом, и если узел будет развязан, то значит, что в доме засада. Все волнуются, и все при этом знают о происходящем. Встреченный Кавериным Слонимский уверен, что Шкловского схватят если не сегодня, то завтра, что скрыться невозможно.
И правда, в тот же день к Тыняновым приходит сначала один чекист, запрещая присутствующим выходить из дома, а затем и подмога. Каверин описывает всё это довольно подробно и десяток страниц его воспоминаний посвящён тому, как в квартире тыняновых застревают её жители, рыжий нищий с сумой через плечо,  переводчик Варшаверов,  студент военно-медицинской академии, таинственная девушка, сослуживцы Тынянова.  Через двое суток там находилось двадцать три человека,  и, наконец, когда пошли третьи, всех отпустили.

Каверин так  пишет об этом: "Чем же занимался, где скрывался виновник этого переполоха? Виновник не сидел на месте и не прятался, как ни трудно этому поверить. Какое-то магическое чувство остановило его, когда, подойдя к вечеру первого дня засады к нашему дому и увидев в окне приглашавшую его занавеску, он постоял, подумал - и не зашёл. Может быть, его остановило то обстоятельство, что все окна были освещены, а окон было много. Это повторилось у дома, где жила Полонская, - и там его ждали.
Для побега нужны были деньги, и он на трамвае поехал в Госиздат, на Невский, 28, где все его знали, где изумились, увидев его, потому что он был отторжен и, следовательно, не имел права получить гонорар, который ему причитался. Но и в административной инерции к тому времени ещё не установилась полная ясность. Бухгалтер испугался увидев Шкловс4кого, но выписал счёт, потому что между формулами существования Госиздата и Чека отсутствовала объединяющая связь.
Кассир тоже испугался, но заплатил - он тоже имел право не знать, что лицу, имеющему быть арестованным, не полагается выдавать государственные деньги. Впрочем, не только  эти чиновники были ошеломлены смелостью Шкловского. Весь Госиздат окаменел бы, если бы у него хватило на это времени. Но времени не хватило. Шкловский сразу же ушёл - на всякий случай через запасной выход: на Невском его могли бы ждать чекисты.
Прерываясь на разные литературные цитаты, Каверин сообщает, что Шкловский так и не рассказал ему о подробностях своего бегства.
- В общем, - говорит он ему. - Перейти финскую границу было легко. Из Киева бежать было труднее.
И Каверин  продолжает: "Это было легко, потому что в нём ключом била лёгкость таланта, открывавшая новое там, где другие покорно шли предопределённым путём. Новым и неожиданным было уже то, что он не согласился на арест. Не сдался.
Его и прежде любили, а теперь, когда он воочию доказал незаурядное мужество, полюбили ещё больше. Если бы желание добра имело крылья, то он перелетел бы на них границу.
Но он обошёлся без крыльев. Из Финляндии он прислал телеграмму: "Всё хорошо. Пушкин". Так его называли у Горького, где он бывал довольно часто. Мы вздохнули свободно".

Извините, если кого обидел.
 
   
   
    
 
 
 
 
 
 

История про побег (IV) - баллада


Была среди Серапионов поэтесса Елизавета Полонская.  Это именно про неё, про её стихи:

И мы живем, и Робинзону Крузо
Подобные - за каждый бьемся час,
И верный Пятница - Лирическая Муза
В изгнании не покидает нас -

Шкловский вспоминал, "и, цитируя их, добавлял: "Вот как надо писать!"" . Она проживёт долгую жизнь, и спустя много лет в своих дневниках Евгений Шварц напишет: "Полонская жила тихо, сохраняя встревоженное и вопросительное выражение лица. Мне нравилась её робкая, глубоко спрятанная ласковость обиженной и одинокой женщины. Но ласковость эта проявлялась далеко не всегда. Большинство видело некрасивую, несчастливую, немолодую, сердитую, молчаливую женщину и сторонилось от неё.
И писала она, как жила. Не всегда, далеко не всегда складно.
Она жила на Загородном в большой квартире с матерью, братом и сынишкой, отец которого был нам неизвестен. Иной раз собирались у неё. Помню, как Шкловский нападал у неё в кабинете с книжными полками до потолка на "Конец хазы" Каверина, а Каверин сердито отругивался. Елизавета Полонская, единственная сестра среди "серапионовых братьев", Елисавет Воробей, жила в сторонке. И отошла совсем в сторону от них уже много лет назад.
Стихов не печатала. Больше переводила и занималась медицинской практикой, служила где-то в поликлинике. Ведь она была еще и врачом, а не только писателем".
А в двадцать втором ей было тридцать два года, и реальность вокруг неё начала закрываться. Но пока воздух был свободен, движения не скованы, и она  написала балладу "Побег". Но что-то иное было уже в воздухе, и поэтому "Побег" выдавался сначала за стихотворение, посвящённое анархисту Кропоткину. Позже, уже в шестидесятые годы, посвящение поменяло адрес, и побег стал побегом Якова Сверлова из ссылки, но мы видали и не такие трансформации в посвящениях.

У власти тысяча рук
и два лица.
У власти - тысячи верных слуг
и доносчикам  нет конца.
Железный засов на дверях тюрьмы.
Тайное слово знаем мы.
Тот, кто должен бежать - бежит.
Любой засов для него открыт.

У власти тысяча рук
и два лица.
У власти - тысячи верных слуг.
Больше друзей у беглеца.
Ветер за ним закрывает дверь,
вьюга за ним заметает след,
эхо ему говорит, где враг,
дерзость дает ему легкий шаг.

У власти тысяча рук,
как божье око она зорка.
У власти - тысячи верных слуг.
Но город не шахматная доска.
Не одна тысяча улиц в нем,
не один на каждой улице дом,
в каждом доме - не один вход.
Кто выйдет - кто не войдет.

На красного зверя назначен лов.
Охотников много и много псов.
Охотнику способ любой хорош -
капкан или пуля, отрава иль нож.
Дурная работа, плохая игра.
Сегодня все то же, что было вчера.
Холодное место, пустая нора.

У власти тысяча рук
и ей покорна страна.
У власти - тысячи верных слуг,
страхом и карой владеет она.
А в городе слухи - за вестью весть.
Убежище верное в городе есть.
Шпион шныряет, патруль стоит,
а тот, кто должен скрываться - скрыт.

Затем, что из дома в соседний дом,
из сердца в сердце мы молча ведем
веселого дружества тайную сеть.
Ее не учуять и не подсмотреть.

У власти тысяча рук
и не один пулемет.
У власти - тысячи верных слуг.
Но тот, кто должен уйти - уйдет.
На север,
на запад,
на юг,
на восток.
Дороги свободны, мир широк.



Итак, Шкловский стал своего рода новым Гумилёвым. Тоже с Георгием, тоже с авантюрным прошлым, только вместо стихов у него под мышкой была теория литературы.
Бежали из Петрограда часто.
Собственно, и сейчас каждый житель или гость северной столицы может примерится к переходу реки Сестры, легко доехав туда на маршрутке.
Перейти эту реку несложно - если, конечно, не тащить на себе рояль или библиотеку. Пограничная охрана была слабой, да и сначала её вовсе не было.
Когда вдоль финской границы стали чаще ходить патрули, то переправлялись на лодках или как Шкловский - по льду.
Как-то, триста лет назад по этому льду с острова Котлин к Выборгу ходил даже тринадцатитысячный русский корпус генерал-адмирала Апраксина. Да не налегке, а с с артиллерией.
За пятнадцать лет до Шкловского, в декабре 1907, по тому же льду бежит Ленин. Это бегство канонизировано и запечатлено на каринах.
Правда, Ленин бежал не из Петербурга к финнам, а из Финляндии в Швецию, вернее - на один из островов, где шведский пароход делал остановку.
В Гражданскую войну бежали много и часто.
Это был бизнес - контрабандисты водили людей, как нынче везут нелегальных эмигрантов в сытые страны.
Иогда, впрочем, контрабандисты сдавали своих ведомых в ЧК - потому что слишком успешный бизнес раздражает не только врагов, но и коллег.
Шкловскому повезло - его перевели. Однако жену его проводник сдал советской пограничной охране.
История эта тёмная, и все участники постарались забыть подробности.
Верно лишь одно - радость и гордость за "своего" Шкловского, который обманул бабушку и дедушку, медведя и лису. Ушёл, укатился колобком.
Это могли сделать многие, что был недоволен новой властью, кто подозревал, что сейчас илил потом его может постигнуть участь всех пушных дворянско-офицерских зверей, кто предчувствовал, как затянутся дырки в занавесе.
Но делали это е все - надеясь, что всё переменится, что жизнь наладится.
Шкловский это сделал за них, оттого за этот поступок его так полюбили даже не самые близкие знакомые.
И оттого они так были обижены, когда Шкловский вернулся.




Извините, если кого обидел.