August 24th, 2010

История про вражду и непонимание

Итак, разлядывая то, как писали друг о друге Шкловский и Чуковские, нужно всё-таки пониать, зачем мы это делаем. Даже самое внешне бессмысленное занятие, если правильно сформулировать вопрос "зачем" может оказаться занятием небесполезным и прибыльным. То, что литератторы всегда ругались друг с другом - известное дело,  мысль о том, что именно они, поднаторевшие в письменной речи и выражении своих мыслей на бумаге, будут ругаться наиболее квалифифицированно, придумывая какие-то подробности или умело делая из незначительных деталей запоминающиеся подробности.
Сейчас возникла целая индустрия биографического жанра, компилирующая цитаты из первичных мемуаров - но не мне судить эту профессию. Дело житейское.
Нужно понять, какой опыт можно извлечь из истории о том, как ссорился Корней Иванович с Виктором Борисовичем.
Для этого нужно запомнить несколько деталей.
Во-первых, они то дружились, то мирились. Время шло, и поколение редело. Старые обиды забываются среди выживающих. Правда, потом на них наслаиваются новые, затем забываются и они.
Во-вторых, мы, дорогой читатель сейчас чаще всего всматриваемся в непубличные записи - записные книжки и личную переписку.
Писатели ХХ века почти никогда не печатали то, что писали в письмах и дневниках.
Шкловский написал много хвалебных рецензий на книги Чуковского, а Чуковский не менее горячо говорил о Шкловском в своих речах. Писатели сидели в президиумах, ездили по стране и говорили друг о друге доброе. А перед внешней опасностью они собирались вместе - и Шкловский публично ругавший Пастернака, подписывал письма в защиту Синявского. Жизнь сложна и сплетена из близих, но разных волокон будто булатная сталь.
В-третьих, никому мы не мстим с такой тщательностью, как людям, обманувшим наши ожидания.
Писатели относятся к своим меняющимся товарищам, как изменившей женщине. "Ты подарила мне, а потом отняла надежду. Это преступление, а за преступление по моему приказу вливали в ухо яд и бросали под мельничные жернова", бормотал герой сказаки Вениамина Каверина "Верлиока".
А Шкловского любили много - любили и в юности и в старости. Неизвестно, что было обоятельнее - он сам или его тексты.
И когда он менялся, совершал ошибки, каялся в них, совершая новые, ему не порощали.
А когда деревья Российской империи были большие и сахарные головы в магазинах Петербурга - слаще, Виктор Борисович Шкловский часто приезжал в Куоккалу.
Стояло военное лето 1916 года.
И тот самый Николай Чуковский потом напишет: "В 1916 году он был крепкий юноша со светлыми кудрявыми волосами. Приезжал он к нам не по железной дороге, как все, а на лодке по морю из Сестрорецка. Лодка эта была его собственная. Приезжая к нам, он оставлял лодку на берегу и, пока он сидел у нас на даче, её у него обычно крали. Воры всякий раз действовали одним и тем же методом - они отводили лодку на несколько сот метров, вытаскивали её на песок и перекрашивали в другой цвет. Начинались увлекательные и волнующие поиски лодки, в которых я неизменно принимал участие. Словно сквозь сон припоминаю я, как сидели мы с Виктором Борисовичем ночью в засаде и подстерегали воров. Тучи набегают на луну, босым ногам холодно в остывшем песке, от малейшего шелеста в ужасе сжимается сердце, и рядом Шкловский в студенческой тужурке - взрослый, могучий, бесстрашный, оказавший мне великую честь тем, что взял меня, двенадцатилетнего, себе в сотоварищи". 

Извините, если кого обидел.
 

История про вражду и непонимание - ещё одна

Все эти "деньги за чёрный хлеб я отдала" мне ужасно напоминают  обвинения   что  т. Индокитайский  проиграл  в  польский  банчок 7384 рубля 03 коп. казенных денег: "Как Индокитайский ни вертелся, как ни доказывал в соответствующих инстанциях, что 03 коп.  он  израсходовал  на пользу  государства  и  что  он  может представить на указанную сумму оправдательные документы,  ничто  ему  не  помогло.  Тень покойного   писателя   была   неумолима".

Извините, если кого обидел.

История про Гречку, вражду и разного рода поступки в глазах обывателя

...Тут ещё вот в чём дело - русская история подсовывает современному обывателю удивительный материал, а обыватель вовсе не всегда им рачительно распоряжается.\
Мемуары прошлого века часто заставляют обывателя идти путём примитивных эмоций.
Вот читает он записки какого-то сидельца, что обличает своего товарища всё рассказавшего на следствии сатрапам, и ужасается низости предателя.
Однако какой другой сиделец, в другой книге, брюзжжит из тёмного угла.
Другой сиделец сообщает, что если б взялись по настоящему, то любой выдал страшные тайны тоннеля от Бомбея до Лондона, а так же всё что угодно.
Однако ж первый, гордится тем, что не выдал, а потом выясняется, что его и вовсе ни о чём не спрашивали.
А люди вполне мирные говорят на манер героя Ильфа и Петрова, что 03 копейки они израсходовали на пользу государства, хоть и проиграли какие-то бешеные тысячи в польский банчок. Великий поэт оказывается дурным семьянином (впрочем, к этому любитель мемуаров уже приучен - в моей жизни был чудесный разговор в пивном баре "Гульбарий" близ Белорусского вокзала.
Там, за круглым столиком я стоял с людьми, что были старше меня. Разговор их, тлевший вначале, вдруг стал разгораться, шипя и брызгаясь.
Так шипит мангал, в который стекает бараний жир с шашлыка.
Наконец, один из моих соседей схватил другого за ворот капроновой куртки и заорал:
- А сам Пушкин?! Сам Пушкин? Жене - верен был? Скажешь, не ебался? Ни с кем не ебался, при живой-то жене? Утверждаешь? А за это хуй под трамвай положишь?
И правда, рядом звенел по рельсям трамвай номер 5.
- А как на Воронцова эпиграммы писать, так можно и тут же к жене его подкатываться можно? - не унимался тот худой и быстрый человек. - А Воронцов из своих за наших объедал в Париже заплатил! Из своих!.. И тут этот... И ты мне ещё выкатываешь претензии? мне?!
Ещё дрожали на столе высокие картонные пакеты из-под молока, ещё текло по нему пузырчатое пиво, но было видно, что градус напряжения спал.
Снова прошёл трамвай, а когда грохот утих,  соседи мои забурчали что-то и утонули в своих свитерах и шарфах.
Вот оно, умелое использование биографического жанра, подумал я, и до сих пор пребываю в этом мнениии).
Итак, перед обывателем естройный хор мемуаристов, выносящих нравственные вердикты, причём у каждого из них, на случай неудачи в споре, есть в кармане кастет.
Когда их припёрли к стене, и однаружили за кумиром странный поступок, они выхватывают его, выкрикнув: "Не так как вы, подлецы! он - иначе!".
А, в общем, не иначе.

Извините, если кого обидел.